Английская поэзия

ГлавнаяБиографииСтихи по темамСлучайное стихотворениеПереводчикиСсылкиАнтологии
Рейтинг поэтовРейтинг стихотворений

Alfred Tennyson (Альфред Теннисон)


    I waited for the train at Coventry;
    I hung with grooms and porters on the bridge,
    To watch the three tall spires; and there I shaped
    The city's ancient legend into this:

    Not only we, the latest seed of Time,
    New men, that in the flying of a wheel
    Cry down the past, not only we, that prate
    Of rights and wrongs, have loved the people well,
    And loathed to see them overtax'd; but she
    Did more, and underwent, and overcame,
    The woman of a thousand summers back,
    Godiva, wife to that grim Earl, who ruled
    In Coventry: for when he laid a tax
    Upon his town, and all the mothers brought
    Their children, clamoring, "If we pay, we starve!"
    She sought her lord, and found him, where he strode
    About the hall, among his dogs, alone,
    His beard a foot before him and his hair
    A yard behind. She told him of their tears,
    And pray'd him, "If they pay this tax, they starve."
    Whereat he stared, replying, half-amazed,
    "You would not let your little finger ache
    For such as these?" -- "But I would die," said she.
    He laugh'd, and swore by Peter and by Paul;
    Then fillip'd at the diamond in her ear;
    "Oh ay, ay, ay, you talk!" -- "Alas!" she said,
    "But prove me what I would not do."
    And from a heart as rough as Esau's hand,
    He answer'd, "Ride you naked thro' the town,
    And I repeal it;" and nodding, as in scorn,
    He parted, with great strides among his dogs.

    So left alone, the passions of her mind,
    As winds from all the compass shift and blow,
    Made war upon each other for an hour,
    Till pity won. She sent a herald forth,
    And bade him cry, with sound of trumpet, all
    The hard condition; but that she would loose
    The people: therefore, as they loved her well,
    From then till noon no foot should pace the street,
    No eye look down, she passing; but that all
    Should keep within, door shut, and window barr'd.

    Then fled she to her inmost bower, and there
    Unclasp'd the wedded eagles of her belt,
    The grim Earl's gift; but ever at a breath
    She linger'd, looking like a summer moon
    Half-dipt in cloud: anon she shook her head,
    And shower'd the rippled ringlets to her knee;
    Unclad herself in haste; adown the stair
    Stole on; and, like a creeping sunbeam, slid
    From pillar unto pillar, until she reach'd
    The Gateway, there she found her palfrey trapt
    In purple blazon'd with armorial gold.

    Then she rode forth, clothed on with chastity:
    The deep air listen'd round her as she rode,
    And all the low wind hardly breathed for fear.
    The little wide-mouth'd heads upon the spout
    Had cunning eyes to see: the barking cur
    Made her cheek flame; her palfrey's foot-fall shot
    Light horrors thro' her pulses; the blind walls
    Were full of chinks and holes; and overhead
    Fantastic gables, crowding, stared: but she
    Not less thro' all bore up, till, last, she saw
    The white-flower'd elder-thicket from the field,
    Gleam thro' the Gothic archway in the wall.

    Then she rode back, clothed on with chastity;
    And one low churl, compact of thankless earth,
    The fatal byword of all years to come,
    Boring a little auger-hole in fear,
    Peep'd -- but his eyes, before they had their will,
    Were shrivel'd into darkness in his head,
    And dropt before him. So the Powers, who wait
    On noble deeds, cancell'd a sense misused;
    And she, that knew not, pass'd: and all at once,
    With twelve great shocks of sound, the shameless noon
    Was clash'd and hammer'd from a hundred towers,
    One after one: but even then she gain'd
    Her bower; whence reissuing, robed and crown'd,
    To meet her lord, she took the tax away
    And built herself an everlasting name.

Перевод на русский язык


Я поезда ждал утром в Ковентри;
Облокотясь у моста на перила,
На городские башни я смотрел
И городское древнее преданье
Невольно мне на ум пришло…
                    На свете
Не мы одни, мы, дети поздних лет,
Готовые смеяться над прошедшим
И толковать о правде и неправде,
Не мы одни любили свой народ
И гнётом наших братьев возмущались.
Жила когда-то женщина и долго
О подвиге её не позабудут.
И имя этой женщины — Годива.
Граф Леофрик, Годивы муж жестокий,
Поступками своими в Ковентри
Пугал народ; когда на целый город
Тяжёлую он подать наложил,
То множество рыдавших матерей
С младенцами в руках пришло к Годиве
И слышала Годива общий вопль:
„Отдавши подать, с голода умрём мы!“

Пошла Годива к мужу. Грозный граф
Попался ей на встречу в галерее,
Собаками своими окружённый,
И стала говорить ему она
О просьбе бедных женщин и с мольбою
Молила: „Пощади их! Ведь они
От подати умрут голодной смертью!“
Но удивлённый граф ей отвечал:
„Да ты и ноготь пальца пожалеешь
Отдать за этот вздор!“ — „O, нет, готова
Я жизнь отдать,“ ответила Годива, —
„И это докажу я, чем ты хочешь,
Какое ни предложишь мне условье.“
И злобный граф ей отвечал со смехом:
„Когда проехать можешь ты нагая
По городу, то подать отменю я.“
Затем ушёл он быстрою походкой,
Собаками своими окружённый.

В душе Годивы буря поднялась,
В ней целый час борьба происходила,
Но жалость победила наконец
Её смущение. Герольду повелела,
При звуке труб, Годива объявить
Народу об условии тяжёлом,
Которым можно снять с него налог,
И если к ней любовь живёт в народе,
То пусть никто до самого полудня,
Пока она по улицам поедет,
Не выглянет из окон и ворот,
Пусть город весь в домах своих запрётся.
Потом Годива скрылась в свой покой;
Украшенный орлами брачный пояс
С себя сняла и на одно мгновенье
Промедлила, как летняя луна
В волнистых и прозрачных облаках,
Потом тряхнула смело головою,
Вкруг пояса рассыпалась коса
И, сбросивши одежду торопливо,
С крыльца Годива робко соскользнула
И кралась от колонны до колонны.
Вот к главным воротам она пришла,
Где ждал её в парадной сбруе конь,
Под пурпуром и золотом, сверкавший.
По городу поехала Годива,
Лишь только целомудрием одета;
Был воздух тих и робкий ветерок
Не смел смутить её своим дыханьем.
Как сотни глаз, смотрели окна зданий,
И лай собак невольно вызывал
Стыдливости румянец на щеках
Трепещущей Годивы; каждый шаг
Её коня огнём в ней отзывался,
Но вот она проехала веcь город
И через арку поле увидала
С душистымй весенними цветами.
Потом она поехала назад,
Лишь только целомудрием одета,
На улице не встретив ни души.
Один нашёлся только негодяй,
Который, просверливши щель в окошке,
Взглянул и в ту ж минуту навсегда
Лишился зренья… Этого не зная,
Проехала Годива мимо. Вдруг
По звуку труб узнал счастливый город,
Что полдень наступил и что Годива
Спасла народ от подати тяжёлой
И вечно жить останется в народе.

пер. Д.Д. Минаев

       Я в Ковентри ждал поезда, толкаясь 
       В толпе народа по мосту, смотрел 
       На три высоких башни - и в поэму 
       Облек одну из древних местных былей. 
       Не мы одни - плод новых дней, последний 
       Посев Времен, в своем нетерпеливом 
       Стремленье вдаль злословящий Былое, - 
       Не мы одни, с чьих праздных уст не сходит 
       Добро и Зло, сказать имеем право, 
       Что мы народу преданы: Годива, 
       Супруга графа Ковентри, что правил 
       Назад тому почти тысячелетье, 
       Любила свой народ и претерпела 
       Не меньше нас. Когда налогом тяжким 
       Граф обложил свой город и пред замком 
       С детьми столпились матери, и громко 
       Звучали вопли: "Подать нам грозит 
       Голодной смертью!" - в графские покои, 
       Где граф, с своей аршинной бородой 
       И полсаженной гривою, по залу 
       Шагал среди собак, вошла Годива 
       И, рассказав о воплях, повторила 
       Мольбу народа: "Подати грозят 
       Голодной смертью!" Граф от изумленья 
       Раскрыл глаза. "Но вы за эту сволочь 
       Мизинца не уколете!" - сказал он. 
       "Я умереть согласна!"- возразила 
       Ему Годива. Граф захохотал, 
       Петром и Павлом громко побожился, 
       Потом по бриллиантовой сережке 
       Годиву щелкнул: " Россказни!" - "Но чем же 
       Мне доказать?" - ответила Годива. 
       И жесткое, как длань Исава, сердце 
       Не дрогнуло. "Ступайте, - молвил граф, - 
       По городу нагая - и налоги 
       Я отменю", - насмешливо кивнул ей 
       И зашагал среди собак из залы. 
       Такой ответ сразил Годиву. Мысли, 
       Как вихри, закружились в ней и долго 
       Вели борьбу, пока не победило 
       Их Состраданье. В Ковентри герольда 
       Тогда она отправила, чтоб город 
       Узнал при трубных звуках о позоре, 
       Назначенном Годиве: только этой 
       Ценою облегчить могла Годива 
       Его удел. Годиву любят, - пусть же 
       До полдня ни единая нога 
       Не ступит на порог и ни единый 
       Не взглянет глаз на улицу: пусть все 
       Затворят двери, спустят в окнах ставни 
       И в час ее проезда будут дома. 
       Потом она поспешно поднялась 
       Наверх, в свои покои, расстегнула 
       Орлов на пряжке пояса - подарок 
       Сурового супруга - и на миг 
       Замедлилась, бледна, как летний месяц, 
       Полузакрытый облачком... Но тотчас 
       Тряхнула головой и, уронивши 
       Почти до пят волну волос тяжелых, 
       Одежду быстро сбросила, прокралась 
       Вниз по дубовым лестницам - и вышла, 
       Скользя, как луч, среди колонн, к воротам, 
       Где уж стоял ее любимый конь, 
       Весь в пурпуре, с червонными гербами. 
       На нем она пустилась в путь - как Ева 
       Как гений целомудрия. И замер, 
       Едва дыша от страха, даже воздух 
       В тех улицах, где ехала она. 
       Разинув пасть, лукаво вслед за нею 
       Косился желоб. Тявканье дворняжки 
       Ее кидало в краску. Звук подков 
       Пугал, как грохот грома. Каждый ставень 
       Был полон дыр. Причудливой толпою 
       Шпили домов глазели. Но Годива, 
       Крепясь, все дальше ехала, пока 
       В готические арки укреплений 
       Не засняли цветом белоснежным 
       Кусты густой цветущей бузины. 
       Тогда назад поехала Годива - 
       Как гений целомудрия. Был некто, 
       Чья низость в этот день дала начало 
       Пословице: он сделал в ставне щелку 
       И уж хотел, весь трепеща, прильнуть к ней, 
       Как у него глаза оделись мраком 
       И вытекли, - да торжествует вечно 
       Добро над злом. Годива же достигла 
       В неведении замка - и лишь только 
       Вошла в свои покои, как ударил 
       И загудел со всех несметных башен 
       Стозвучный полдень. В мантии, в короне 
       Она супруга встретила, сняла 
       С народа тяжесть податей - и стала 
       С тех пор бессмертной в памяти народа. 

Перевод Ивана Бунина

Alfred Tennyson's other poems:
  1. In the Valley of Cauteretz
  2. The Cock
  3. The Lord of Burleigh
  4. The Merman
  5. Move Eastward, Happy Earth

Распечатать стихотворение. Poem to print Распечатать (Print)

Количество обращений к стихотворению: 7045

Последние стихотворения

To English version


Английская поэзия. Адрес для связи eng-poetry.ru@yandex.ru