Edwin Arlington Robinson (Эдвин Арлингтон Робинсон)

Flammonde

The man Flammonde, from God knows where,
With firm address and foreign air,
With news of nations in his talk
And something royal in his walk,
With glint of iron in his eyes,
But never doubt, nor yet surprise,
Appeared, and stayed, and held his head
As one by kings accredited.

Erect, with his alert repose
About him, and about his clothes,
He pictured all tradition hears
Of what we owe to fifty years.
His cleansing heritage of taste
Paraded neither want nor waste;
And what he needed for his fee
To live, he borrowed graciously.

He never told us what he was,
Or what mischance, or other cause,
Had banished him from better days
To play the Prince of Castaways.
Meanwhile he played surpassing well
A part, for most, unplayable;
In fine, one pauses, half afraid
To say for certain that he played.

For that, one may as well forego
Conviction as to yes or no;
Nor can I say just how intense
Would then have been the difference
To several, who, having striven
In vain to get what he was given,
Would see the stranger taken on
By friends not easy to be won.

Moreover, many a malcontent
He soothed and found munificent;
His courtesy beguiled and foiled
Suspicion that his years were soiled;
His mien distinguished any crowd,
His credit strengthened when he bowed;
And women, young and old, were fond
Of looking at the man Flammonde.

There was a woman in our town
On whom the fashion was to frown;
But while our talk renewed the tinge
Of a long-faded scarlet fringe,
The man Flammonde saw none of that,
And what he saw we wondered at—
That none of us, in her distress,
Could hide or find our littleness.

There was a boy that all agreed
Had shut within him the rare seed
Of learning.  We could understand,
But none of us could lift a hand.
The man Flammonde appraised the youth,
And told a few of us the truth;
And thereby, for a little gold,
A flowered future was unrolled.

There were two citizens who fought
For years and years, and over nought;
They made life awkward for their friends,
And shortened their own dividends.
The man Flammonde said what was wrong
Should be made right; nor was it long
Before they were again in line,
And had each other in to dine.

And these I mention are but four
Of many out of many more.
So much for them.  But what of him—
So firm in every look and limb?
What small satanic sort of kink
Was in his brain?  What broken link
Withheld him from the destinies
That came so near to being his?

What was he, when we came to sift
His meaning, and to note the drift
Of incommunicable ways
That make us ponder while we praise?
Why was it that his charm revealed
Somehow the surface of a shield?
What was it that we never caught?
What was he, and what was he not?

How much it was of him we met
We cannot ever know; nor yet
Shall all he gave us quite atone
For what was his, and his alone;
Nor need we now, since he knew best,
Nourish an ethical unrest:
Rarely at once will nature give
The power to be Flammonde and live.

We cannot know how much we learn
From those who never will return,
Until a flash of unforeseen
Remembrance falls on what has been.
We've each a darkening hill to climb;
And this is why, from time to time
In Tilbury Town, we look beyond
Horizons for the man Flammonde.

Фламмонд

Фламмонд явился ниоткуда
И был для нас сплошное чудо:
Надменный, сдержанный, прямой,
Во взоре бдительный покой,
В изысканных речах ни тени
Сомненья или удивленья, —
И, в общем, он себя повел,
Как императорский посол.

Он вежливо делился с нами
Познаньями и новостями;
Неся иных традиций груз,
Он проявлял примерный вкус,
И демонстрировал манеры,
И обучал нас чувству меры, —
За что ему в награду мы
Давали с радостью взаймы.

Притом мы как-то не сумели
Узнать, кто он на самом деле
И как давно попал на роль
«Фламмонд, низложенный король».
В своем двусмысленном обличье
Он Оскорбленное Величье
Играл превыше всех похвал
И, может, даже не играл.

Об этом странном вдохновенье
Я слышал разные сужденья,
Но каждый спор в конце концов
Сводился к выплате долгов.
Меж тем предмет горячих споров
От простодушных кредиторов
Скрывался, словно чародей,
В толпе влиятельных друзей.

И более того, с поклоном
К заимодавцам возмущенным
Он обращался, деловит,
И снова получал кредит.
И женщины, сперва речисто
Вещавшие, что тут нечисто,
Потом, от школьниц до старух,
Фламмонда восхваляли вслух.

Была у нас одна вдовица,
Ее старались сторониться,
Но ворошили там и сям
Увядших сплетен старый хлам.
Фламмонд был с ней всегда завидно
Учтив, и как-то стало стыдно:
Никто не видел до сих пор
В ее беде — себе укор.

Был вундеркинд у нас, которым
Все восхищались дружным хором.
Он рос в нужде, но для него
Никто не сделал ничего.
Фламмонд узнал о дарованье
И, обложив богатых данью,
Мальчишке без труда собрал
На обученье капитал.

Два именитых гражданина,
Поссорившихся беспричинно,
Друзьям доставили хлопот
И сократили свой доход.
Фламмонд повел переговоры
И указал на вздорность ссоры:
И вскоре дружеский обед
Покончил с распрей долгих лет.

Про все Фламмондовы затеи
Я даже вспомнить не сумею,
Но что сказать о нем самом,
Высокомерном и прямом?
Какая дикая причуда,
Мешая выбраться отсюда,
В нем вызывала разнобой
Между призваньем и судьбой?

Кто был он, щедрою рукою
Так странно сеявший благое?
Зачем он был всегда на вид
Непроницаем, точно щит?
И знал ли, что его сужденья
Вселяют в нас недоуменье?
Так кем же был ловец сердец
И кем он не был, наконец?

Какую сторону медали,
Его встречая, мы видали?
За чей неистощимый счет
Он сыпал ворохи щедрот?
Но тут излишне беспокойство
Елейно-нравственного свойства:
Природа редко дарит власть
Фламмондствовать и не пропасть.

Да, мы обязаны опеке
Ушедшего от нас навеки,
А чем — мы разберем потом,
Внезапно вспомнив о былом.
Мы все впотьмах шагаем в гору.
Шагнешь — и оглянуться впору
На дальний светлый горизонт,
Откуда приходил Фламмонд.

Перевод Андрея Сергеева

1. Old King Cole
2. Llewellyn and the Tree
3. London Bridge
4. Cassandra
5. Old Trails

Распечатать (To print)

Количество обращений к стихотворению: 1625

Последние стихотворения

To English version