Роберт Уильям Сервис (Robert William Service)

The Ballad of Pious Pete

     "The North has got him." --Yukonism.

I tried to refine that neighbor of mine, honest to God, I did.
I grieved for his fate, and early and late I watched over him like a kid.
I gave him excuse, I bore his abuse in every way that I could;
I swore to prevail; I camped on his trail;
  I plotted and planned for his good.
By day and by night I strove in men's sight to gather him into the fold,
With precept and prayer, with hope and despair,
  in hunger and hardship and cold.
I followed him into Gehennas of sin, I sat where the sirens sit;
In the shade of the Pole, for the sake of his soul,
  I strove with the powers of the Pit.
I shadowed him down to the scrofulous town;
  I dragged him from dissolute brawls;
But I killed the galoot when he started to shoot electricity into my walls.

God knows what I did he should seek to be rid
  of one who would save him from shame.
God knows what I bore that night when he swore
  and bade me make tracks from his claim.
I started to tell of the horrors of hell,
  when sudden his eyes lit like coals;
And "Chuck it," says he, "don't persecute me
  with your cant and your saving of souls."
I'll swear I was mild as I'd be with a child,
  but he called me the son of a slut;
And, grabbing his gun with a leap and a run,
  he threatened my face with the butt.
So what could I do (I leave it to you)? With curses he harried me forth;
Then he was alone, and I was alone, and over us menaced the North.

Our cabins were near; I could see, I could hear;
  but between us there rippled the creek;
And all summer through, with a rancor that grew,
  he would pass me and never would speak.
Then a shuddery breath like the coming of Death
  crept down from the peaks far away;
The water was still; the twilight was chill; the sky was a tatter of gray.
Swift came the Big Cold, and opal and gold the lights of the witches arose;
The frost-tyrant clinched, and the valley was cinched
  by the stark and cadaverous snows.
The trees were like lace where the star-beams could chase,
  each leaf was a jewel agleam.
The soft white hush lapped the Northland and wrapped
  us round in a crystalline dream;
So still I could hear quite loud in my ear
  the swish of the pinions of time;
So bright I could see, as plain as could be,
  the wings of God's angels ashine.

As I read in the Book I would oftentimes look
  to that cabin just over the creek.
Ah me, it was sad and evil and bad, 
  two neighbors who never would speak!
I knew that full well like a devil in hell
  he was hatching out, early and late,
A system to bear through the frost-spangled air
  the warm, crimson waves of his hate.
I only could peer and shudder and fear--'twas ever so ghastly and still;
But I knew over there in his lonely despair
  he was plotting me terrible ill.
I knew that he nursed a malice accurst,
  like the blast of a winnowing flame;
I pleaded aloud for a shield, for a shroud--Oh, God! then calamity came.

Mad! If I'm mad then you too are mad; but it's all in the point of view.
If you'd looked at them things gallivantin' on wings,
  all purple and green and blue;
If you'd noticed them twist, as they mounted and hissed
  like scorpions dim in the dark;
If you'd seen them rebound with a horrible sound,
  and spitefully spitting a spark;
If you'd watched IT with dread, as it hissed by your bed,
  that thing with the feelers that crawls--
You'd have settled the brute that attempted to shoot
  electricity into your walls.

Oh, some they were blue, and they slithered right through;
  they were silent and squashy and round;
And some they were green; they were wriggly and lean;
  they writhed with so hateful a sound.
My blood seemed to freeze; I fell on my knees;
  my face was a white splash of dread.
Oh, the Green and the Blue, they were gruesome to view;
  but the worst of them all were the Red.
They came through the door, they came through the floor,
  they came through the moss-creviced logs.
They were savage and dire; they were whiskered with fire;
  they bickered like malamute dogs.
They ravined in rings like iniquitous things;
  they gulped down the Green and the Blue.
I crinkled with fear whene'er they drew near,
  and nearer and nearer they drew.

And then came the crown of Horror's grim crown,
  the monster so loathsomely red.
Each eye was a pin that shot out and in, as, squidlike, 
  it oozed to my bed;
So softly it crept with feelers that swept
  and quivered like fine copper wire;
Its belly was white with a sulphurous light,
  it jaws were a-drooling with fire.
It came and it came; I could breathe of its flame,
  but never a wink could I look.
I thrust in its maw the Fount of the Law; I fended it off with the Book.
I was weak--oh, so weak--but I thrilled at its shriek,
  as wildly it fled in the night;
And deathlike I lay till the dawn of the day.
  (Was ever so welcome the light?)

I loaded my gun at the rise of the sun; to his cabin so softly I slunk.
My neighbor was there in the frost-freighted air,
  all wrapped in a robe in his bunk.
It muffled his moans; it outlined his bones, as feebly he twisted about;
His gums were so black, and his lips seemed to crack,
  and his teeth all were loosening out.
'Twas a death's head that peered through the tangle of beard;
  'twas a face I will never forget;
Sunk eyes full of woe, and they troubled me so
  with their pleadings and anguish, and yet
As I rested my gaze in a misty amaze on the scurvy-degenerate wreck,
I thought of the Things with the dragon-fly wings,
  then laid I my gun on his neck.
He gave out a cry that was faint as a sigh, like a perishing malamute,
And he says unto me, "I'm converted," says he;
  "for Christ's sake, Peter, don't shoot!"

     * * * * *

They're taking me out with an escort about, and under a sergeant's care;
I am humbled indeed, for I'm 'cuffed to a Swede
  that thinks he's a millionaire.
But it's all Gospel true what I'm telling to you--
  up there where the Shadow falls--
That I settled Sam Noot when he started to shoot electricity into my walls. 

Баллада про святошу Пита

       "Север пожрал его". - Юконский жаргон.

Он сбился с пути; о, как я спасти хотел его - видит Бог!
Рыдал я над ним, над ближним моим, на путь наставлял, как мог.
Он к брани привык - я этот язык терпел, и проклятья сносил;
Для блага его, его одного, потратил я столько сил!
Я шел тут и там за ним по пятам, терпя лишенья и глад, 
Молитвы творя, надеждой горя - чтоб к Богу вернулся брат.
Я шел вслед ему в геенну саму, в страну коварных сирен,
В полярный предел - чтоб Враг не сумел забрать его душу в плен.
Я шел через мрак, его я из драк спасал, от бандитских ножей...
Но гаду конец! Заслал он, подлец, ко мне электрических змей!

Бог ведает: он нарушил закон - а я-то хотел помочь! 
Бог ведает: он прогнал меня вон; я помню ту страшную ночь.
Лишь начал я речь про адскую печь - сверкнул он глазами в ответ
И рявкнул: "Подлец! Заткнись, наконец! Будь проклят поповский бред!"
Я в спор не вступил -  но он завопил: "Вали-ка отсюда, козел!";
Схватил он ружье, и прямо в мое лицо он направил ствол.
Что сделать я мог? Скажи мне, браток! В свой дом я ушел тотчас;
Он стал одинок, я стал одинок - и Север был против нас.

Куда ни пойду - он был на виду: меж нами был узкий ручей;
Он рядом со мной ходил, как чумной, угрюмо и без речей.
Почуяли мы дыханье зимы и Смерти хладную длань:
Замерзла вода; грядут холода; на небе - серая рвань.
Дни шли; и всерьез ударил мороз; и край уже снегом одет;
Снег свеж был и бел - но мнилось, имел он бледный и трупный цвет.
От звездных лучей узоры ветвей сверкали среди темноты;
О Север - страна хрустального сна, безмолвия и мечты!
Был слух обострен: я шум шестерен слыхал, что вращают свет,
Средь ночи мой взор был столь же остер: я видел ангелов след.

Я часто в тоске, с Писаньем в руке, глядел за ручей сквозь окно 
И думал: разлад лишь радует Ад, и ссориться с ближним грешно!
Но знал я, что он - во тьму погружен и хочет устроить так,
Чтоб - жарче огня - дошла до меня вся злоба его сквозь мрак 
Я ночью и днем на дом за ручьем глядел, ожидая бед;
Знал - время придет, и этот урод устроит мне страшный вред,
Что замысел тот давно в нем живет и жжет его каждый час;
Я Небо просил, мольбу возносил, чтоб Бог от гибели спас.

Что, псих я? Ну да! Так все и всегда безумны - на чей-нибудь взгляд.
Ты сам-то взгляни на то, как ОНИ в ночи многоцветно горят;
Послушай-ка, брат, как в небе шипят ОНИ, воплощая порок;
Столкнувшись - шумят, как взрывы гранат, и искр извергают поток.
Коль щупальца ИХ - шипящих шутих - ползли бы к постели твоей -
Ты б гада убил, который впустил к тебе электрических змей!

Я видел средь НИХ гадюк голубых, бесшумно вползавших ко мне;
И тех, что страшней, - зеленых червей, что лезли, шипя, по стене.
На них я глазел, от ужаса бел; кровь в жилах замедлила бег.
Видал Голубых, Зеленых, иных; но Красные - хуже всех.
Сквозь дверь и окно, любое бревно, сквозь пол, потолок и очаг
Ползли они в дом, пылая огнем, и выли, как свора собак;
По дому ползя, шипеньем грозя, других пожирали червей...
Их пасти в огне тянулись ко мне - все ближе  к постели моей!

И самый большой был рядом со мной; к стене я прижался, крича;
Главарь всех червей был много красней, чем красный наряд палача.
Подполз этот змей к постели моей - а щупальцы, как провода!
И пламя во рту! В холодном поту я с ужасом глянул туда -
Обжег меня жар! Как будто кошмар, тот взгляд немигающий был...
Но спас меня Бог! Швырнуть в него смог я Книгу - и он отступил;
Издал он на миг пронзительный крик - и в панике скрылся в тень.
Дождался я дня... Никто до меня не встретил столь радостно день!

О Боже, я жив! Ружье зарядив, прокрался я через ручей;
Лежал он пластом, меж явью и сном, укрывшись одеждой своей.
И я увидал, что близок финал: на деснах его - чернота,
И ужас в глазах, и кровь на губах, беззубого рта пустота.
Такого лица почти мертвеца вовек мне забыть не дано;
Взгляд - мутный, больной, пронизан тоской, просящий и жалобный... Но -
Припомнил я ИХ, страшилищ ночных, взглянув на жертву цинги;
На лоб ему ствол я тут же навел, чтоб вышибить к черту  мозги.
Он был очень плох; он вскрикнул - но вздох был слышен едва изо рта:
"О Питер, прости! Ружье опусти! Клянусь - я поверил в Христа!"

* * * * *

Поставили в строй; ведет нас конвой куда-то из этих сторон;
Покою мне нет - вблизи меня швед все бредит про свой миллион.
Но ведает Бог - соврать я не мог; клянусь, что от пули моей
Он сгинул - Сэм Нут, заславший в приют ко мне электрических змей!

Перевод С.Я. Шоргина