Сильвия Плат (Sylvia Plath)

Папуля

Никогда, никогда, никогда
Черный сапог тебе не натянуть
В котором жила, как нога,
Тридцать лет, и бледна, и худа,
Не смея дыхнуть иль чихнуть.

Нужно было убить тебя, папуля,
Да не успела - ты умер сам - мешок
Мраморно-тяжек, словно там Бог,
Статуей жуткой палец будет торчать,
Огромен и сер, как Фриско печать,

Голова же в Атлантике, полной смури,
Льющей зелень фасоли в нежность лазури
Прекрасной носетской бухты.
Я молилась, чтобы воскрес ты.
Ach, du.

На немецком языке, в польском городке,
Который расплющил каток
Войны, войны, войны.
Но заурядно звался тот городок.
Мой польский друг

Говорит, что было несколько дюжин таких.
Посему вовек не найду,
Чьи мостовые топтал ты, сея беду,
А с тобой говорить не могла никогда.
Язык застревал во рту,

В проволоке колючих пут.
Ich, ich, ich, ich, -
Слов не выговорить сих.
Мне казалось, немец любой был тобой.
Как ругательство, неприличен язык.

Мотор душегубки
Душил меня, как еврейку
Дахау, Освенцима, Бельцена.
Как еврейка я говорить начала,
За еврейку сойти я вполне бы могла.

Снег Тироля, прозрачное венское пиво
Не столь уж чисты и правдивы,
С цыганской прабабкой, с судьбой-индейкой
С везеньем еврейским и колодой Таро
Я вполне бы могла быть еврейкой.

Я всегда боялась тебя
Твоего Luftwaffe, твоего жаргона,
Усиков аккуратных твоих,
Арийских глаз голубых,
Танком проехал, живое губя -

Не Бог, а свастика ты,
Небо отступит от такой черноты.
Фашист каждой женщине мил,
Сапогом ударив в лицо, покорил
Сердцем изверга, такой же изверг, как ты.

Ты стоишь у классной доски, папуля,
На фото, которое мне дали,
Подбородок раздвоен, скрыл копыто сапог,
Но от этого менее чёрен едва ли,
Не менее чёрен, чем чёрт, ты смог

Расколоть сердечко мое на части.
Мне было десять, когда тебя закопали.
В двадцать я попыталась покончить с собой,
Чтобы быть рядом с тобой, с тобой.
Чтобы вместе были хотя бы кости.

Но меня с того света вернули
И склеили снова меня потом.
И я поняла, как жить мне впредь.
Я нашла такого, как ты, папуля -
Человек из "Mein Кampf", чёрный, как смерть,

С любовью к дыбе и сапогу,
И я сказала, что так тоже смогу.
Итак, я выход нашла, папуля:
Вырвала с корнем провод чёрного телефона,
Чтоб голоса червяками не проскользнули.

Я убила бы сразу двух, убив одного
Вампира, твердившего, что он был тобой,
И пил мою кровь целый год или нет -
Если хочешь знать, целых семь лет.
Можешь теперь обрести покой.

Колом твое чёрное сердце проткнули,
В деревне тебя никогда не любили.
Танцуют они на твоих костях, топча твой прах,
Они тебя давно раскусили,
Папа, выродок, я выход нашла, папуля.

Перевод Яна Пробштейна


    Папа

    Нет, нет ! Теперь никогда
    Не будет чёрного сапога,
    Где я жила как нога
    Тридцать лет, бедна, бледна,
    Еле осмелясь дышать,
    Как в аду -
    Нет, не это написано мне на роду!
    Ach, du ...
   
    Папа, надо было тебя убить.
    Ты умер раньше, чем я успела -
    Каменный мешок богом набит,
    Призрачная статуя, палец серый -
    Огромный как тюлень из Фриско,
   
    А голова - в Атлантике капризной.
    Синяя борозда - на зелёную борозду
    В океане у светлого городка.
    Я молюсь - тебя жду!
    Вдруг вернёшься? Тоска.
    Ach, du!
   
    С немецким языком,
    С польским городком,
    Который давно расплющен катком
    Войн, войн, войн, и
    Название городка обычное, такое -
    Что польский друг мой
   
    Говорит: "Их дюжина, пожалуй, была..."
    Я не могла ни наяву, ни в бреду
    Узнать о корнях твоих,
    И говорить с тобой не могла:
    Язык застревал во рту,
   
    На колючей проволоке -
    Ich, Ich, Ich, Ich,
    Я едва шевелила им, почти молчала.
    Я думала, что каждый немец - ты.
    Всё так непристойно, так по-немецки звучало.
   
    Паровоз, паровоз
    Утаскивает меня, еврейку,
    В Аушвиц, Бельцен, Дахау, в небытиё, в пустоту.
    Я уже разговариваю как еврейка,
    Может быть - я и верно еврейка...
    Я не знаю, в каком году -
   
    Ach, du...
    Тирольские снега. Прозрачное венское пиво.
    Не надо искать чистоту
    С цыганками-прабабками. Невезучесть моя,
    Да колода гадальных карт.
    Возможно, что я еврейка отчасти. Я
   
    Избегала тебя - беду,
    С твоим Luftwaffe и волапюком,
    С твоими аккуратными усами,
     С синими арийскими глазами.
    Человек-танк, человек-танк, - Du, Du!
   
    Вместо Бога - свастика. Так черна,
    Что небу не просочиться.
    Женщина всегда обожает фашиста:
    В морду - сапог. На!
    Всё - грубому зверю, злому скоту,
    Wie du ...
   
    Папа, вот ты у школьной доски.
    (Я храню фотографию ту!)
    Подбородок раздвоен (ещё не копыто!),
    И нет чёрных сапог,
    Но от этого ты не меньше дьявол,
    Для меня и для мира - дьявол,
    А для себя - полубог,
   
    Как чёрный человек, что пополам
    Мне сердце перекусил.
    Мне было десять - тебя зарыли там.
    В двадцать я хотела уйти в пустоту,
    Вернуться обратно, обратно к тебе,
    Меня бы устроило даже - к пласту
    Земли, над твоими костями
    В яме. И в яму ту...
   
    Но меня вытащили из мешка.
    Собрали, как говорят, на клею,
    И я только тогда поняла, что
    Теперь я сде-ла-ю:
    Найду
    Мужчину в чёрном,
    Такого, как в Mein Kampf:
    Копию живую твою.
   
    Он любит пытки, он любит баб,
    И ему я сказала "да!".
    Этому предел я кладу навсегда!
    Телефон чёрный со стены сорван:
    Ничьи голоса теперь никогда
   
    Не вползут... В одном я двоих убью:
    Вампира, посмевшего воображать,
    Что он - это ты. Пил он кровь мою,
    И не год и не пять -
    Целых семь лет я жила на краю,
    Семь лет, если хочешь знать - на краю,
    Папа, можешь спокойно лежать:
   
    В твоё чёрное сердце я кол вобью!
    Никто в деревне тебя не любил,
    Вот пляшут и топчут могилу твою,
    Все знали, что ты вурдалаком был!
    Папа, папа, выродок.
    Кончено... 

    Перевод В.Бетаки

Daddy

You do not do, you do not do
Any more, black shoe
In which I have lived like a foot
For thirty years, poor and white,
Barely daring to breathe or Achoo.

Daddy, I have had to kill you.
You died before I had time—-
Marble-heavy, a bag full of God,
Ghastly statue with one gray toe
Big as a Frisco seal

And a head in the freakish Atlantic
Where it pours bean green over blue
In the waters off the beautiful Nauset.
I used to pray to recover you.
Ach, du.

In the German tongue, in the Polish town
Scraped flat by the roller
Of wars, wars, wars.
But the name of the town is common.
My Polack friend

Says there are a dozen or two.
So I never could tell where you
Put your foot, your root,
I never could talk to you.
The tongue stuck in my jaw.

It stuck in a barb wire snare.
Ich, ich, ich, ich,
I could hardly speak.
I thought every German was you.
And the language obscene

An engine, an engine,
Chuffing me off like a Jew.
A Jew to Dachau, Auschwitz, Belsen.
I began to talk like a Jew.
I think I may well be a Jew.

The snows of the Tyrol, the clear beer of Vienna
Are not very pure or true.
With my gypsy ancestress and my weird luck
And my Taroc pack and my Taroc pack
I may be a bit of a Jew.

I have always been scared of you,
With your Luftwaffe, your gobbledygoo.
And your neat mustache
And your Aryan eye, bright blue.
Panzer-man, panzer-man, O You——

Not God but a swastika
So black no sky could squeak through.
Every woman adores a Fascist,
The boot in the face, the brute
Brute heart of a brute like you.

You stand at the blackboard, daddy,
In the picture I have of you,
A cleft in your chin instead of your foot
But no less a devil for that, no not
Any less the black man who

Bit my pretty red heart in two.
I was ten when they buried you.
At twenty I tried to die
And get back, back, back to you.
I thought even the bones would do.

But they pulled me out of the sack,
And they stuck me together with glue.
And then I knew what to do.
I made a model of you,
A man in black with a Meinkampf look

And a love of the rack and the screw.
And I said I do, I do.
So daddy, I'm finally through.
The black telephone's off at the root,
The voices just can't worm through.

If I've killed one man, I've killed two—-
The vampire who said he was you
And drank my blood for a year,
Seven years, if you want to know.
Daddy, you can lie back now.

There's a stake in your fat black heart
And the villagers never liked you.
They are dancing and stamping on you.
They always knew it was you.
Daddy, daddy, you bastard, I'm through.