Edgar Allan Poe (Эдгар Аллан По)

To Helen (I saw thee once—once only—years ago)

I saw thee once—once only—years ago:
I most not say how many—but not many.
It was a July midnight; and from out
A full-orbed moon, that, like thine own soul, soaring,
Sought a precipitate pathway up through heaven,
There fell a silvery-silken veil of light,
With quietude, and sultriness, and slumber,
Upon the upturn'd faces of a thousand
Roses that grew in an enchanted garden,
Where no wind dared to stir, unless on tiptoe—
Fell on the upturn'd faces of these roses
That gave out, in return for the love-light,
Their odorous souls in an ecstatic death—
Fell on the upturn'd faces of these roses
That smiled and died in this parterre, enchanted
By thee, and by the poetry of thy presence.

Clad all in white, upon a violet bank
I saw thee half reclining; while the moon
Fell on the upturn'd faces of the roses,
And on thine own, upturn'd—alas, in sorrow!

Was it not Fate, that, on this July midnight—
Was it not Fate, (whose name is also Sorrow,)
That bade me pause before that garden-gate,
To breathe the incense of those slumbering roses!
No footstep stirred: the hated world all slept,
Save only thee and me. (Oh, Heaven!—oh, God!
How my heart beats in coupling those two words!)
Save only thee and me. I paused—I looked—
And in an instant all things disappeared.
(Ah, bear in mind this garden was enchanted!)

The pearly lustre of the moon went out:
The mossy banks and the meandering paths,
The happy flowers and the repining trees,
Were seen no more: the very roses' odors
Died in the arms of the adoring airs.
All—all expired save thee—save less than thou:
Save only the divine light in thine eyes—
Save but the soul in thine uplifted eyes.
I saw but them—they were the world to me.
I saw but them—saw only them for hours—
Saw only them until the moon went down.
What wild heart-histories seemed to lie enwritten
Upon those crystalline, celestial spheres!
How dark a wo! yet how sublime a hope!
How silently serene a sea of pride!
How daring an ambition! yet how deep—
How fathomless a capacity for love!

But now, at length, dear Dian sank from sight,
Into a western couch of thunder-cloud;
And thou, a ghost, amid the entombing trees
Didst glide way. Only thine eyes remained.
They would not go—they never yet have gone.
Lighting my lonely pathway home that night,
They have not left me (as my hopes have) since.
They follow me—they lead me through the years.
They are my ministers—yet I their slave.
Their office is to illumine and enkindle—
My duty, to be saved by their bright light,
And purified in their electric fire,
And sanctified in their elysian fire.
They fill my soul with Beauty (which is Hope,)
And are far up in Heaven—the stars I kneel to
In the sad, silent watches of my night;
While even in the meridian glare of day
I see them still—two sweetly scintillant
Venuses, unextinguished by the sun!

Елене

       (Елене Уитмен)

Тебя я видел только раз единый —
Прошли года — не подсчитать мне: сколько,
Но мнится все, что так немного лет.
В июле это было; поздней ночью;
Подобная твоей душе, по небу
Плыла луна уклонною дорогой,
Рассеивая свет серебряный
На дрему й покой несчетных роз
В саду волшебном ввысь под’явших лица, —
В саду волшебном, где несмелый ветер
Бродил на ципочках, качая розы,
Под’явшие сиянием любви —
В экстазе смертном — ароматы-души
К серебряной и шелковой луне, —
Где, улыбаясь, умирали розы
Присутствием твоим восхищены.

А ты была вся в белом, на скамье
Темнеющей склоненная — роняла
Свой свет луна на лица тихих роз
И на тебя застывшую в печали!

То не Судьба-ль была июльской ночью —
Да, не Судьба-ль (чье имя также: Грусть),
Что я остановился у решетки,
Вдыхая запах задремавших роз
Не шевелясь стоял я; все заснуло.
Лишь ты да я (сливая два созвучья,
Вот эти, бьется сердце — о, отрада!)
Лишь ты да я — померкло и исчезло
Все, все вокруг в блаженный этот миг.
(О, сохрани о нем воспоминанье!)

Жемчужный свет луны погас, и мраком
Окуталась замшоная скамья
И длинная аллея и деревья
Тихонько шепчущие; запах роз
В руках у ветра любящего умер.
И было все одной тобой полно —
Тобой одной, твоей душой, глазами.

Я только их и видел — в целом мире
Я видел только их одно мгновенье —
Пока луна померкнуть не успела…
В кристальных сферах сердце в этот миг
Причудливую сказку записало!
Твои глаза — таким глубоким горем
Они светились и надеждой гордой
И смелостью волнующих желаний,
И неизмерною способностью любви!

Я помню, как ушла она — Диана —
На западное ложе грозных туч, —
И ты, меж кипарисов похоронных,
Прошла, как призрак… А глаза остались, —
Твои глаза… О, им нельзя уйти!
В пустынный путь мой, поздней ночью, к дому,
Они светили мне… С тех пор со мной
Они навек (…не таковы надежды!..)
Сквозь горечь лет; и я покорен им.
Руководительствовать мной, сомненья
Рассеивать своим прозрачным светом
И пламенем ненашим освещать
Угрюмый мрак души — удел их давний.

Они как звезды в этом дальнем небе
И красота (а красота — надежда).
Коленопреклонный, им молюсь
В печальные часы ночей безмолвных
И в суете дневной… Они со мной
Две сладостно светящие звезды
Вечерние. Их блеск не застит солнце!

Перевод В.П. Фёдорова


         Елене

Тебя я видел раз, лишь раз; шли годы;
Сказать не смею сколько, но не много.
То был Июль и полночь; и от полной
Луны, что, как твоя душа, блуждая
Искала путь прямой по небесам, —
Сребристо-шелковым покровом света,
Спокойствие, и зной, и сон спадали
На поднятые лики тысяч роз,
В саду волшебном выросших, где ветер
Смел пробегать на цыпочках едва, —
На поднятые лица роз спадали,
Струивших, как ответ на свет любовный
В безумной смерти, аромат души, —
На лица роз спадали, что смеялись
И умирали в том саду, заклятом
Тобой и чарой близости твоей.

Одетой в белом, на ковре фиалок,
Тебя лежащей видел я; свет лунный
Скользил на поднятые лица роз
И на твое, - ах! поднятое с грустью.

Была ль Судьба — та полночь, тот Июль,
Была ль Судьба (что именуют Скорбью),
Что повелела мне у входа медлить,
Вдыхая ароматы сонных роз?
Ни шага вкруг; проклятый мир — дремал,
Лишь ты и я не спали (боже! небо!
Как бьется сердце, единя два слова).
Лишь ты и я не спали. Я смотрел,
И в миг единый все вокруг исчезло
(О, не забудь, что сад был тот — волшебный!),
Луны погасли перловые блестки,
Скамьи из моха, спутанные тропки,
Счастливые цветы, деревья в грусти, —
Все, все исчезло; даже запах роз
В объятьях ароматных вздохов умер.
Исчезло все, — осталась ты, — нет, меньше,
Чем ты: лишь дивный свет — очей твоих,
Душа твоих взведенных в высь очей.
Лишь их я видел: то был — весь мой мир;
Лишь их я видел; все часы лишь их,
Лишь их, пока луна не закатилась.

О, сколько страшных сказок сердца было
Написано на тех кристальных сферах!
Что за тоска! Но что за упованья!
И что за море гордости безмолвной!
Отважной гордости, и несравненной
Глубокой силы роковой Любви!

Вот, наконец, Диана, наклоняясь
На запад, стерла грозовые тучи;
Ты, призрак, меж деревьев, осенявших
Тебя, исчезла. Лишь глаза остались,
Не уходили, — не ушли вовек,
Мне освещая одинокий к дому
Мой путь, светили (как надежды) — вечно.
Они со мной ведут меня сквозь годы,
Мне служат, между тем я сам — их раб;
Их дело — обещать, воспламенять
Мой долг; спасаем я их ярким блеском,
Их электрическим огнем очищен,
Я освещен огнем их елисейским.
Мне наполняя душу Красотой
(Она ж — Надежда), светят в небе — звезды,
Что на коленях чту в ночных томленьях;
Но вижу их и в полном блеске полдня,
Всегда их вижу, — блещущие нежно
Венеры две, что не затмит и солнце.

Перевод В. Брюсова


      К Елене

Тебя я видел раз, один лишь раз;
Не помню, сколько лет назад - но мало.
В июле, в полночь, полная луна,
Твоей душе подобная, дорогу
Искала к самому зениту неба,
Роняя света серебристый полог,
Исполненный истомы и дремоты,
На тысячи подъявших лики роз,
Что в зачарованном саду росли,
Где колыхнуться ветерок не смел, -
Свет лился медленно на лики роз,
Они ж в ответ благоуханье душ
Ему в экстазе смерти изливали:
Свет лился медленно на лики роз,
Они же умирали, пленены
Тобою и поэзией твоею.
 
Полусклоненная, среди фиалок
Ты мне предстала в белом одеянье;
Свет лился медленно на лики роз,
На лик твой, поднятый - увы! - в печали.
 
Не Рок ли этой полночью в июле,
Не Рок ли (что зовется также Скорбью!)
Остановил меня у входа в сад,
Чтобы вдохнул я роз благоуханье?
Ни звука: ненавистный мир уснул,
Лишь мы с тобой не спали. (Боже! Небо!
Как бьется сердце, лишь услышу вместе
Два слова: мы с тобой.) Я огляделся -
И во мгновенье все кругом исчезло.
(Не забывай, что сад был зачарован!)
Луны жемчужный блеск погас на небе,
Извилистые тропки, мшистый берег,
Счастливые цветы и листьев шелест -
Исчезло все, и роз благоуханье
В объятьях ветерка тогда скончалось.
Все умерло - и только ты жила,
Нет, и не ты: лишь свет очей твоих,
Душа в очах твоих, подъятых к небу.
Я видел их, вселенную мою,
Лишь их я видел долгие часы,
Лишь их, пока луна не закатилась.
Какие горькие повествованья
Таились в их кристальной глубине!
И горя сумрак! И полет надежды!
И море безмятежное величья!
И дерзость в жажде славы! - но, бездонна,
К любви способность мне открылась в них!
 
Но вот исчезла милая Диана
На ложе западном грозовых туч:
И, призрак меж стволов, подобных склепу,
Ты ускользнула. Но остались очи.
Остался взгляд, он не исчез доныне.
В ту ночь он к дому осветил мне путь,
Меня он не покинул (как надежды).
Со мною он - ведет меня сквозь годы,
Он мне служитель - я же раб ему.
Он служит мне, светя и согревая,
Мой долг - спасенным быть его сияньем,
Стать чистым в электрическом огне,
В огне Элизия стать освященным.
Он дал мне Красоту (она ж Надежда),
Он в небе - пред его сияньем звездным
В часы унылых бдений я колена
Склоняю; и в слепящем свете дня
Все вижу их - две сладостно-блестящих
Венеры, что и солнце не затмит!

Перевод В. Рогова


      К Елене

Давно, не помню, сколько лет назад,
Тебя я увидал, но лишь однажды.
Стоял июль, и полная луна
Плыла проворно по небу ночному,
Паря над миром, как твоя душа.
И лился свет, серебряный и тонкий,
Баюкая дремотной духотою
Раскрывшиеся лики алых роз,
Цветущих в зачарованном саду,
Где ветерок на цыпочках кружил.
В ответ на ласку этих лунных пальцев
Раскрывшиеся лики алых роз
Дарили саду аромат предсмертный,
С улыбкой умирали на куртинах
Раскрывшиеся чаши летних роз,
Завороженных близостью твоею.
А ты, вся в белом, на ковре фиалок
Полулежала. Лунный свет купал
Раскрывшиеся лики алых роз
И лик твой, затуманенный печалью.
Сама Судьба июльской жаркой ночью,
Сама Судьба (она зовется Скорбью)
Меня к калитке сада привела,
Чтоб я вдохнул благоуханье роз
И тишины. Проклятый мир дремал.
Лишь ты да я не спали. Я смотрел
Во все глаза, томился, ждал и медлил.
Но в этот миг внезапно все исчезло
(Не забывай, что сад был зачарован):
Растаяли жемчужный блеск луны,
Цветочный рай, змеящиеся тропки,
Деревьев ропот, мшистые лужайки,
И даже роз полночный аромат
В объятьях ветра умирал, слабея.
Исчезло все, - осталась только ты,
Верней, не ты, а глаз волшебный светоч, -
Душа в твоих распахнутых глазах.
Я видел только их - мой милый мир! -
В их глубь гляделся долгими часами,
Смотрел, пока луна не закатилась.
Какие письмена напечатлело
Ты, сердце, на прозрачных сферах глаз!
Как боль темна в них и светла надежда,
Какое море тихое гордыни,
Порывов суетных и как бездонен
Их дар любить и ласку расточать!
 
Но вот уже Диана прилегла
На ложе грозовой, лохматой тучи,
И ты, как призрак, меж деревьев сонных
Растаяла. И лишь твои глаза
Пронзали тьму, маячили, манили,
Мне путь домой, как звезды, освещали;
И с той поры, хотя Надежды нет,
Они - мои вожатые сквозь годы,
Мои служители, а я - их раб.
Они горят и дух воспламеняют,
А я стараюсь обрести спасенье,
Очиститься, воскреснуть, освятившись
В их елисейском радужном огне.
Мне душу наполняя красотою
(Она ж Надежда), светят с горних высей
Они, как светочи, я им молюсь
В тоскливые часы ночных бессонниц
И даже в блеске золотого дня.
Всегда мне мягко светят две Венеры,
Которых даже солнцу не затмить!

Перевод А. Архипова


        К Елене

Давно, не помню, сколько лет назад,
Тебя я увидал, но лишь однажды.
Стоял июль, и полная луна
Плыла проворно по небу ночному,
Паря над миром, как твоя душа.
И лился свет, серебряный и тонкий,
Баюкая дремотной духотою
Раскрывшиеся лики алых роз,
Цветущих в зачарованном саду,
Где ветерок на цыпочках кружил.
В ответ на ласку этих лунных пальцев
Раскрывшиеся лики алых роз
Дарили саду аромат предсмертный,
С улыбкой умирали на куртинах
Раскрывшиеся чаши летних роз,
Завороженных близостью твоею.
 
А ты, вся в белом, на ковре фиалок Полулежала.
Лунный свет купал Раскрывшиеся лики алых роз
И лик твой, затуманенный печалью.
Сама Судьба июльской жаркой ночью,
Сама Судьба (она ж зовется Скорбью)
Меня к калитке сада привела,
Чтоб я вдохнул благоуханье роз
И тишины. Проклятый мир дремал,
Лишь ты да я не спали. Я смотрел
Во все глаза, томился, ждал и медлил.
Но в этот миг внезапно все исчезло
(Не забывай, что сад был зачарован):
Растаяли жемчужный блеск луны,
Цветочный рай, змеящиеся тропки,
Деревьев ропот, мшистые лужайки,
И даже роз полночный аромат
В объятьях ветра умирал, слабея.
Исчезло все, - осталась только ты,
Верней, не ты, а глаз волшебный светоч, -
Душа в твоих распахнутых глазах.
Я видел только их - мой милый мир! -
В их глубь гляделся долгими часами,
Смотрел, пока луна не закатилась…
Какие письмена напечатлело
Ты, сердце, на прозрачных сферах глаз!
Как боль темна в них и светла надежда,
Какое море тихое гордыни,
Порывов суетных и как бездонен
Их дар любить и ласку расточать!
 
Но вот уже Диана прилегла
На ложе грозовой, лохматой тучи,
И ты, как призрак, меж деревьев сонных
Растаяла. И лишь твои глаза
Пронзали тьму, маячили, манили,
Мне путь домой, как звезды, освещали;
И с той поры, хотя Надежды нет,
Они - мои вожатые сквозь годы,
Мои служители, а я - их раб.
Они горят и дух воспламеняют,
А я стараюсь обрести спасенье,
Очиститься, воскреснуть, освятившись
В их елисейском радужном огне.
Мне душу наполняя красотою
(Она ж Надежда), светят с горных высей,
Они, как светочи, я им молюсь
В тоскливые часы ночных бессонниц
И даже в блеске золотого дня.
Всегда мне мягко светят две Венеры,
Которых даже солнцу не затмить!

Перевод Г. Шмакова


      К Елене


Тебя я видел раз, один лишь раз.
Ушли года с тех пор, не знаю, сколько, -
Мне чудится, прошло немного лет.
То было знойной полночью Июля;
Зажглась в лазури полная луна,
С твоей душою странно сочетаясь,
Она хотела быть на высоте
И быстро шла своим путем небесным;
И вместе с негой сладостной дремоты
Упал на землю ласковый покров
Ее лучей сребристо-шелковистых, -
Прильнул к устам полураскрытых роз.
И замер сад. И ветер шаловливый,
Боясь движеньем чары возмутить,
На цыпочках чуть слышно пробирался.
Покров лучей сребристо-шелковистых
Прильнул к устам полураскрытых роз,
И умерли в изнеможеньи розы,
Их души отлетели к небесам,
Благоуханьем легким и воздушным;
В себя впивая лунный поцелуй,
С улыбкой счастья розы умирали, -
И очарован был цветущий сад -
Тобой, твоим присутствием чудесным.
 
Вся в белом, на скамью полусклонясь,
Сидела ты, задумчиво-печальна,
И на твое открытое лицо
Ложился лунный свет, больной и бледный.
Меня Судьба в ту ночь остановила,
(Судьба, чье имя также значит Скорбь),
Она внушила мне взглянуть, помедлить,
Вдохнуть в себя волненье спящих роз.
И не было ни звука, мир забылся,
Людской враждебный мир, - лишь я и ты, -
(Двух этих слов так сладко сочетанье!).
Не спали - я и ты. Я ждал - я медлил -
И в миг один исчезло все кругом.
(Не позабудь, что сад был зачарован!).
И вот угас жемчужный свет луны,
И не было извилистых тропинок,
Ни дерна, ни деревьев, ни цветов,
И умер самый запах роз душистых
В объятиях любовных ветерка.
Все - все угасло - только ты осталась -
Не ты - но только блеск лучистых глаз,
Огонь души в твоих глазах блестящих.
Я видел только их - и в них свой мир -
Я видел только их - часы бежали -
Я видел блеск очей, смотревших ввысь.
О, сколько в них легенд запечатлелось,
В небесных сферах, полных дивных чар!
Какая скорбь! какое благородство!
Какой простор возвышенных надежд,
Какое море гордости отважной -
И глубина способности любить!
Но час настал - и бледная Диана,
Уйдя на запад, скрылась в облаках,
В себе таивших гром и сумрак бури;
И, призраком, ты скрылась в полутьме,
Среди дерев, казавшихся гробами,
Скользнула и растаяла. Ушла.
Но блеск твоих очей со мной остался.
Он не хотел уйти - и не уйдет.
И пусть меня покинули надежды, -
Твои глаза светили мне во мгле,
Когда в ту ночь домой я возвращался,
Твои глаза блистают мне с тех пор
Сквозь мрак тяжелых лет и зажигают
В моей душе светильник чистых дум,
Неугасимый светоч благородства,
И, наполняя дух мой Красотой,
Они горят на Небе недоступном;
Коленопреклоненный, я молюсь,
В безмолвии ночей моих печальных,
Им - только им - и в самом блеске дня
Я вижу их, они не угасают:
Две нежные лучистые денницы -
Две чистые вечерние звезды.

Перевод К. Бальмонта

1. Sancta Maria
2. К ручью • To the River
3. Elizabeth
4. Enigma
5. In Youth I have Known One

Распечатать (To print)

Количество обращений к стихотворению: 1733

Последние стихотворения

To English version