Джон Мильтон (John Milton)

Возвращённый рай — Книга вторая

ПРИЯВШИЕ крещение, меж тем,
Осталися у Иорданских вод
С Крестителем, и слышали они
Свидетельство его об Иисусе,
Который был провозглашен Мессией.
Уверовав в Помазанника Божья,
Пошли за Ним Андрей и Симон-Петр,
И многие, которых имена
Не названы в Писании Священном.
Но вдруг от них Спаситель удалился,
И радость их сомнением сменилась;
То мнилось им, что временно Господь
Являлся им, и, словно Моисей,
Он к Богу взят иль, словно Илия,
Вознесся Он на колеснице в Небо,
Однако, с тем, чтоб возвратиться в мир.
Как в оны дни ученики пророка
Отыскивали всюду Илию,
Так и они искали Иисуса
Во всех местах с Вифарою соседних
И в городах Салиме и Енноне,
На берегу Геннисаретских вод.
Но тщетными их поиски остались,
И рыбаки, вернувшись к Иордану,
Где шепчутся зефиры в тростниках,
Там в хижине печали предались:
— Какая нам надежда воссияла
И как она нежданно исчезает!
Явился нам Мессия долгожданный,
Мы слышали учение Его,
Исполненное благости и правды,
И близкого спасенья ждали мы,
Но, вот, себя с тревогой вопрошаем:
Куда исчез Великий Искупитель?
Пошли, Господь, Мессию Твоего!
Ты видишь Сам: народ, Тобой избранный,
Властители земные притесняют,
И пред Тобой они забыли страх!
Но будем ждать. Чрез своего
Пророка Господь явил Мессию Своего,
Представшего во славе всенародно;
Мы сами здесь беседовали с Ним,
Делили с Ним жилище и трапезу.
Итак, друзья, возрадуемся в сердце,
На Господа возложим упованье:
Желанного Мессию Он вернет, —
Вернется Тот, в Котором полагаем
Все радости и всю надежду нашу.

Так, сетуя, надеялись они
Вновь обрести Найденного однажды
Без поисков. Но Дева-Богоматерь,
Увидевши вернувшихся с крещенья
И Господа меж ними не найдя,
Встревожилась душою непорочной
И молвила среди глубоких вздохов:

— О, для чего сподобилась Я чести
Быть Матерью Спасителя и Бога
И слышала Архангела привет:
«Благословенна в женах Ты!» Не меньше
Страдала Я, чем и другие жены,
Когда на свет Я Сына родила,
И в яслях Он приют Себе нашел.
Затем бежать пришлося нам в Египет,
Пока здесь жил жестокосердый Царь,
Избивший всех младенцев вифлеемских,
Дабы Его вернее умертвить.
Не мало лет мы жили в Назарете;
Здесь, углубясь в мечты и созерцанье,
Не мог навлечь Он царских подозрений,
Но, вот, теперь, достигнув зрелых лет,
Я слышала, Он признан Иоанном,
И Сам Господь именовал Его
Возлюбленным Единородным Сыном.
Не славы, нет,—скорбей Я ожидаю;
Мне Симеон однажды предсказал,
Что многие падут через Него
И многие возвысятся в народе,
И острый меч вонзится в сердце Мне.
Итак, Меня Всевышний возвеличил
Для горестей и для великих мук,
Благословенна буду Я и скорбью
Удручена. Не смею ни роптать,
Ни сетовать. Где медлит Он? К великим
Деяниям готовится Мой Сын.
Когда Ему всего двенадцать лет
Исполнилось, Его Я потеряла
И вновь нашла; Я поняла тогда
Из слов Его, запавших в душу Мне,
Что Отчую Он исполняет волю,
И с той поры Я терпеливо жду.

Так с кроткою покорностью ждала
Грядущего Святая Богоматерь,
А Сын Её, постясь в пустыне дикой,
Божественным питался размышленьем.
Обдумывал в уединенье Он
Великое послание Свое,
Которому свершиться надлежало,
Меж тем как враг, Христа предупредив
О том, что он намерен возвратиться,
Вновь полетел в воздушное пространство,
Где адские владыки заседали.
Удачею пред ними не хвалясь,
В унынии повел он речь такую:
— Великие монархи и князья,
Которые звались сынами Неба
И сделались владыками в Аду,
Вернее же—властители стихий:
Земли, Воды и Воздуха с Огнем!
Здесь царствовать могли мы без помехи,
Но грозный Враг войною беспощадной
Восстал на нас, и угрожает Он
Изгнанием в пучину преисподней.
Собранием уполномочен вашим,
Его найдя, пытался искушать я,
Но победить Его не так легко,
Как привести к падению Адама,
Который пал, женою соблазнен.
Тот человек (быть может, божество,
Хотя рожден от смертной) превосходит
Его во всем, от Неба наделен
Божественно-высоким совершенством,
Безмерно благ и духом всеобъемлющ,
Готовится к великим Он делам;
А потому уверенность в успехе
Питать нельзя, о чём предупреждаю
Зараней вас; так будьте ж наготове
Мне помогать советом и делами,
Иль побежден я буду, полагавший,
Что равного не знаю я себе.

Так древний Змей в сомненье говорил,
И все его уверить поспешили,
Что помогать они ему готовы.
Тут поднялся развратнейший из духов,
Тот Велиал, который Асмодею
Не уступал в постыдном сластолюбье,
И молвит он: — Пусть на пути Своем
Увидит Он прекраснейших из жен,
Которые богинь напоминают.
Во всех краях найдется их не мало;
Постигшие любовное искусство,
Пленив сердца волшебными речами,
Они в сетях влекут их за собой.
Подобные создания способны
Суровый нрав победно укротить;
Согнав с чела угрюмого морщины,
Обольщены желаньем легковерным,
Обмануты надеждой сладострастной,
И мужественно твердые сердца
Доверчиво им предаются в рабство.
Так твердое железо привлекает
К себе магнит. Не прелестью ли женской
Был Соломон премудрый ослеплен,
Которого заставили рабыни
Соорудить кумирни их богам?

И возразил поспешно Сатана:
— Ты, Велиал, прикладываешь меру
Ко всем свою и только потому,
Что в древности безумствовал по женам,
Ты думаешь, что чарам красоты
Противиться никто не в состоянье?
Нам ведомо, как ты вблизи чертогов,
В полях, в лесах, у мшистых берегов
Подстерегал прославленных красавиц;
Каллистою, Клименой, Антионой,
Сирингою, Семелою и Дафной
Звались они, — и подвиги свои
Приписывал языческим богам,
Которых все под именами чтили
Юпитера, Нептуна, Аполлона,
Сатира, Фавна, Пана иль Сильвана.
Но многие победы презирают
Подобные! Припомни лишь вождя
Пеллейского, а также Сципиона,
Что отослал назад иберианку
Прекрасную. На высоте богатства
И почестей для наслажденья только
Жил Соломон, а потому соблазну
Доступен был. Но Тот, Кого стремимся
Мы обольстить, мудрее Соломона,
И, если бы нашлась жена такая,
Подобная богине красоты,
Чтоб на нее Он бросить удостоил
Мгновенный взор, — Божественного взгляда
Величие, ее обезоружив,
Повергло бы в благоговейный трепет
Ведь, красота себе порабощает
Лишь слабые, ничтожные умы,
Для сильных же—она игрушкой служит.
Нет, к более возвышенным предметам
Прибегнуть нам для искушенья надо,
Искусственно облекши их личиной
Достоинства и чести. Разбивались
Об эту мель великие пловцы.
Иль просто мы воспользуемся ныне
Потребностью земной Его природы.
Он голодом томится, и для пищи
Нет ничего в пустыне дикой.
И так к Нему я снова приступлю.

Окончил он, и крики одобренья
Послышались. Отборный легион
Берет с собой коварный Сатана,
И каждому из духов он внушает,
Как действовать и поступать должно.
В пустыню он бесплодную спешит,
Где Иисус сорокадневный пост
Перенеся, взалкал еще впервые
И размышлял с Собою: — «Где конец?
Я сорок дней без пищи здесь скитаюсь,
Но голода не чувствовал досель,
А потому заслугой не считаю
Я этот пост и также не могу
Его к Своим причислить испытаньям.
Но, вот, теперь впервые Я взалкал
И голода мучений не страшусь,
О них едва Я помышляю даже;
Я думами питаюсь, от которых
Еще сильней алкаю Я исполнить
То, что Отец повелевает Мне

Был час ночной, и Божий Сын возлег
В тени ветвей. Привиделись Ему
Заманчивые яства и напитки,
И вороны, питавшие Илью,
С которым Он делил его трапезу.
Так ночь прошла, и жаворонок ранний,
Предвестник дня, гнездо свое покинул;
Взвивался высоко в небесах,
Он песнею приветствовал зарю.
И с легкостью такою же восстал
Спаситель наш от ложа Своего;
Увидел Он, что все Его виденья
Лишь были сном, и голода терзанья
По-прежнему Он чувствует жестоко.
Он поднялся на высоту холма,
Дабы взглянуть, не видно ли овчарни
Иль хижины какой-нибудь вдали?
Но перед Ним чарующая роща
Раскинулась, и, отдыха ища
В тени её, вступил туда Спаситель.
В пути Ему попался человек,
В богатые одежды облеченный,
И Господу красноречиво молвил:
— Вернулся я, Тебе служить готовый.
Дивит меня, что тягостным лишеньям
Подверженный, испытывая голод,
Сын Божий здесь так долго остается.
В былые дни — предание гласит —
Сюда Агарь опальная бежала
И ангелом утешена была.
От голода среди пустыни этой
Погибли бы Израиля сыны,
Когда б Господь их манной не питал.
Явившийся из Фесвы Илия
Здесь вящею был дважды подкрепляем,
И лишь Один—все эти сорок дней —
Ты более, чем в сорок раз покинут.

Но Сатане ответил Иисус:
— Из этого что заключаешь ты?
Они нужду имели в подкрепленье,
В котором Я, как видишь, не нуждаюсь.

— Но отчего ж Ты голод ощущаешь? —
Промолвил враг. — И, если бы теперь
Поставили перед Тобою пищу,
Ужели Ты её бы не вкусил?

— Все от того зависит, — отвечал
Ему Христос,— кем будет пища эта
Предложена.
И молвил искуситель:
— Ужель Тебе не все принадлежит?
И не должны ль Тебе повиноваться,
Тебе служить земные твари все?
Не говорю о жертвенных животных.
От мяса их и юный Даниил
Не пожелал отведать, — и о яствах
Не говорю, предложенных врагом:
Хотя в нужде кто стал бы колебаться?
Но тем, что Ты претерпеваешь голод,
Природа вся невольно смущена.
Смотри: Тебе, как Богу своему,
Спешит она достойно послужить.
И всех стихий отборные дары
Она к столу Господнему приносит.
Благоволи, присев, от них вкусить!

Взглянул Христос. Теперь не сновиденьем,
Не грезою все это было. Он,
В тени ветвей, украшенный по-царски
Увидел стол. Изысканные яства
На том столе горою возвышались:
С печением дичина, масса рыб,-
Которые благоухали амброй,
Различные породы вкусных птиц
И лакомых моллюсков, привезенных
От озера Лукринского. В сравнении
С трапезою подобной как ничтожно
Казалося то яблоко простое,
Которое ввело жену в соблазн!
Поблизости еще виднелся стол,
Где редкие благоухали вина,
И отроки в богатых одеяньях,
Превосходя Гиласа с Ганимедом
Красой своей, стояли у стола,
Готовые служить, а в отдаленье
Виднелися с цветами и плодами
Роскошными из рога Амалтеи
Прекраснейшие нимфы и наяды,
С которыми сравниться не могли
Позднейшие красавицы, чья прелесть
Волшебная пленила Пеленара,
Великого Логреса, Ланселота
И рыцарей, им равных по отваге.
Чарующая музыка звучала:

Свирели песнь и сладкострунных арф;
Аравии далекой ароматы
И ранние благоуханья Флоры
Сюда неслись на крыльях ветерка.
Для пиршества с таким великолепьем
Украшено все было, и к Христу
Вновь приступил коварный Искуситель:
— В сомнении, Сын Божий, отчего
Так медлишь Ты вкусить от этих яств?
Отведать их закон не возбраняет.
Они — не плод запретный, приносящий
Познанье зла, но, жизнь оберегая,
Врага её уничтожают—голод.
Взамен его, собою наслажденье
Дают они и подкрепляют силы.
Живущие среди лесов и вод,
И воздуха, к Тебе стеклися духи,
Служители покорные Твои,
Готовые признать тебя Владыкой
И почести, как Господу, воздать.
Зачем же Ты, Сын Божий, пребываешь
В сомнении? Вкуси от этих яств!

Но Иисус спокойно возражает:
— Ты сам сказал, что Мне принадлежит
По праву все. Зачем же Я приму
Его, как дар? Не сомневайся в том,
Что Я могу со скоростью такой же
Воздвигнуть стол среди пустыни дикой,
И ангелы, которых призову,
Сюда явясь на крыльях быстролетных,
Облечены сияньем горней славы,
За чашею прислуживать Мне будут.
Зачем же ты навязываешь тщетно
Услуги Мне? И нечего тебе
О голоде заботиться Моем;
Я пышную трапезу презираю,
В дарах твоих одно коварство видя.

С досадою ответил Сатана:
— Ты видишь Сам, и я давать могу.
И если же я, в силу этой власти,
Даю Тебе по доброй воле все,
Что мог бы я другому предложить,—
В нужде Твоей Тебе являя помощь,—
То почему б Тебе не согласиться
Принять ее? Но каждый мой поступок
В Тебя одни вселяет подозренья.
Пускай же все идет на пользу людям,
Которые, благодаря лишеньям,
Обильное оценят угощенье
И лакомства—дары далеких стран.

Он повелел, — и гарпии крылами
Зловещими незримо прошумели;
Волшебный стол и яства — все исчезло;
Один лишь неотступный Искуситель,
Оставшись с Ним, так говорит Христу:
— Пред голодом, которым все живое
Укрощено, Ты был непобедим.
Что вкус людей способно соблазнить —
Желания в Тебе не пробуждает.
Великому намеренью, великим
Деяниям Твой дух всецело предан.
Но как и чем осуществишь Ты их?
Громадные необходимы средства,
Когда достичь великих целей жаждешь.
Безвестен Ты и в бедности живешь,
Лишен друзей и знатного рожденья,
И, голода мученья вынося,
Ты, одинок, блуждаешь здесь, в пустыне.
Каким путем величия достигнуть
Стремишься Ты и в чём Твоя надежда?
Где можешь Ты влиянье приобресть,
Сторонников и слуг? Чем привлечешь
Беспечную народную толпу,
Которая последует за тем,
Кто угощать ее на славу может?
Друзей, почет, победы и престол —
Возможно все деньгами приобресть.
Чем Антипатр и сын его достигли
Великого престола Твоего
И сделались царями Иудеи?
Лишь золотом! Добудь Себе сначала
Сокровища и накопи богатства:
Тебе легко, при помощи моей,
Их приобресть. И счастье, и богатство —
В моих руках. К кому благоволю—
Сокровищам своим не знают меры,
А Добродетель с Доблестью и Мудрость —
В забвении и бедствуют жестоко.

Но Иисус ответил терпеливо:
.— Однако же, без этих трех достоинств
Является бессильным и богатство,
Которое доставить неспособно
Могущество, а если и доставит,
То удержать его не в состоянье.
Об этом все свидетельствуют царства,
Что рушились, достигнув процветанья
Великого, — меж тем как бедняки,
Которые святую добродетель
В душе своей сумели воспитать,
Славнейшие деянья совершали.
Примерами нам служат Иевфай
И Гедеон, а также юный пастырь,
Которого потомки воцарились
В Израиле. Они вернут себе
Престол его, и царству их не будет
Конца во век. Язычество само
Фабрициев и Курциев своих,
И Регулов имело в дни былые.
И высоко Я ставлю тех мужей,
Которые, богатство презирая,
Хотя б оно царями предлагалось,
И в бедности могучими делами
Прославились. И почему же Я,
В нужде Моей исполнить не могу
Того, что было ими свершено,
А, может быть, и большего еще?
Не пробуй же превозносить богатство,
Кумир глупцов и бремя мудреца,
Иль западню опасную. Оно ,
Способно лишь ослабить добродетель
И притупить к делам великим рвенье.
Ты говоришь о царстве? Но его,
Как золото, равно Я презираю.
Блестящая по внешности корона
Является из терние венцом.
Опасностей немало и тревог
Несет с собой монархам диадема,
Которые на плечах выносить
Обязаны всю тяжесть государства:
В том состоит обязанность царя,
Достоинство его и добродетель
Со славою. Но кто и над собою
Самим царит, страстями управляя,
Желаньями и страхами своими —
Лишь только тот — воистину монарх!
И этого достигнуть может каждый
Достойный муж, а если не достигнет,
Напрасно он пытаться будет править
Народами, толпою своевольной,
Когда в душе владыки самого
Царят борьба страстей и безначалье.
И к истине, учения путем,
Вести народ из тьмы духовной к свету,
К познанию и почитанью Бога —
Не выше ли подобная задача,
Чем царское достоинство и власть?
Кому ее исполнить суждено,
Тот на земле лишь души побеждает —
То высшее, что в человеке есть.
Не нужно Мне предложенных богатств,
В сокровищах самих Я не нуждаюсь,
И не нужны сокровища твои,
Как средство Мне: с их помощью не стану
Я к скипетру монаршему стремиться. 

Перевод О. Н. Чюминой

Paradise Regain'd : Book 2

Meanwhile the new-baptized, who yet remained
At Jordan with the Baptist, and had seen
Him whom they heard so late expressly called
Jesus Messiah, Son of God, declared,
And on that high authority had believed,
And with him talked, and with him lodged—I mean
Andrew and Simon, famous after known,
With others, though in Holy Writ not named—
Now missing him, their joy so lately found,
So lately found and so abruptly gone,                     
Began to doubt, and doubted many days,
And, as the days increased, increased their doubt.
Sometimes they thought he might be only shewn,
And for a time caught up to God, as once
Moses was in the Mount and missing long,
And the great Thisbite, who on fiery wheels
Rode up to Heaven, yet once again to come.
Therefore, as those young prophets then with care
Sought lost Eliah, so in each place these
Nigh to Bethabara—in Jericho                             
The city of palms, AEnon, and Salem old,
Machaerus, and each town or city walled
On this side the broad lake Genezaret,
Or in Peraea—but returned in vain.
Then on the bank of Jordan, by a creek,
Where winds with reeds and osiers whispering play,
Plain fishermen (no greater men them call),
Close in a cottage low together got,
Their unexpected loss and plaints outbreathed:—
  "Alas, from what high hope to what relapse               
Unlooked for are we fallen!  Our eyes beheld
Messiah certainly now come, so long
Expected of our fathers; we have heard
His words, his wisdom full of grace and truth.
'Now, now, for sure, deliverance is at hand;
The kingdom shall to Israel be restored:'
Thus we rejoiced, but soon our joy is turned
Into perplexity and new amaze.
For whither is he gone? what accident
Hath rapt him from us? will he now retire                 
After appearance, and again prolong
Our expectation?  God of Israel,
Send thy Messiah forth; the time is come.
Behold the kings of the earth, how they oppress
Thy Chosen, to what highth their power unjust
They have exalted, and behind them cast
All fear of Thee; arise, and vindicate
Thy glory; free thy people from their yoke!
But let us wait; thus far He hath performed—
Sent his Anointed, and to us revealed him                 
By his great Prophet pointed at and shown
In public, and with him we have conversed.
Let us be glad of this, and all our fears
Lay on his providence; He will not fail,
Nor will withdraw him now, nor will recall—
Mock us with his blest sight, then snatch him hence:
Soon we shall see our hope, our joy, return."
  Thus they out of their plaints new hope resume
To find whom at the first they found unsought.
But to his mother Mary, when she saw                       
Others returned from baptism, not her Son,
Nor left at Jordan tidings of him none,
Within her breast though calm, her breast though pure,
Motherly cares and fears got head, and raised
Some troubled thoughts, which she in sighs thus clad:—
  "Oh, what avails me now that honour high,
To have conceived of God, or that salute,
'Hail, highly favoured, among women blest!'
While I to sorrows am no less advanced,
And fears as eminent above the lot                         
Of other women, by the birth I bore:
In such a season born, when scarce a shed
Could be obtained to shelter him or me
From the bleak air?  A stable was our warmth,
A manger his; yet soon enforced to fly
Thence into Egypt, till the murderous king
Were dead, who sought his life, and, missing, filled
With infant blood the streets of Bethlehem.
From Egypt home returned, in Nazareth
Hath been our dwelling many years; his life               
Private, unactive, calm, contemplative,
Little suspicious to any king.  But now,
Full grown to man, acknowledged, as I hear,
By John the Baptist, and in public shewn,
Son owned from Heaven by his Father's voice,
I looked for some great change.  To honour? no;
But trouble, as old Simeon plain foretold,
That to the fall and rising he should be
Of many in Israel, and to a sign
Spoken against—that through my very soul                 
A sword shall pierce.  This is my favoured lot,
My exaltation to afflictions high!
Afflicted I may be, it seems, and blest!
I will not argue that, nor will repine.
But where delays he now?  Some great intent
Conceals him.  When twelve years he scarce had seen,
I lost him, but so found as well I saw
He could not lose himself, but went about
His Father's business.  What he meant I mused—
Since understand; much more his absence now               
Thus long to some great purpose he obscures.
But I to wait with patience am inured;
My heart hath been a storehouse long of things
And sayings laid up, pretending strange events."
  Thus Mary, pondering oft, and oft to mind
Recalling what remarkably had passed
Since first her Salutation heard, with thoughts
Meekly composed awaited the fulfilling:
The while her Son, tracing the desert wild,
Sole, but with holiest meditations fed,                   
Into himself descended, and at once
All his great work to come before him set—
How to begin, how to accomplish best
His end of being on Earth, and mission high.
For Satan, with sly preface to return,
Had left him vacant, and with speed was gone
Up to the middle region of thick air,
Where all his Potentates in council sate.
There, without sign of boast, or sign of joy,
Solicitous and blank, he thus began:—                     
  "Princes, Heaven's ancient Sons, AEthereal Thrones—
Daemonian Spirits now, from the element
Each of his reign allotted, rightlier called
Powers of Fire, Air, Water, and Earth beneath
(So may we hold our place and these mild seats
Without new trouble!)—such an enemy
Is risen to invade us, who no less
Threatens than our expulsion down to Hell.
I, as I undertook, and with the vote
Consenting in full frequence was impowered,               
Have found him, viewed him, tasted him; but find
Far other labour to be undergone
Than when I dealt with Adam, first of men,
Though Adam by his wife's allurement fell,
However to this Man inferior far—
If he be Man by mother's side, at least
With more than human gifts from Heaven adorned,
Perfections absolute, graces divine,
And amplitude of mind to greatest deeds.
Therefore I am returned, lest confidence                   
Of my success with Eve in Paradise
Deceive ye to persuasion over-sure
Of like succeeding here.  I summon all
Rather to be in readiness with hand
Or counsel to assist, lest I, who erst
Thought none my equal, now be overmatched."
  So spake the old Serpent, doubting, and from all
With clamour was assured their utmost aid
At his command; when from amidst them rose
Belial, the dissolutest Spirit that fell,                 
The sensualest, and, after Asmodai,
The fleshliest Incubus, and thus advised:—
  "Set women in his eye and in his walk,
Among daughters of men the fairest found.
Many are in each region passing fair
As the noon sky, more like to goddesses
Than mortal creatures, graceful and discreet,
Expert in amorous arts, enchanting tongues
Persuasive, virgin majesty with mild
And sweet allayed, yet terrible to approach,               
Skilled to retire, and in retiring draw
Hearts after them tangled in amorous nets.
Such object hath the power to soften and tame
Severest temper, smooth the rugged'st brow,
Enerve, and with voluptuous hope dissolve,
Draw out with credulous desire, and lead
At will the manliest, resolutest breast,
As the magnetic hardest iron draws.
Women, when nothing else, beguiled the heart
Of wisest Solomon, and made him build,                     
And made him bow, to the gods of his wives."
  To whom quick answer Satan thus returned:—
"Belial, in much uneven scale thou weigh'st
All others by thyself.  Because of old
Thou thyself doat'st on womankind, admiring
Their shape, their colour, and attractive grace,
None are, thou think'st, but taken with such toys.
Before the Flood, thou, with thy lusty crew,
False titled Sons of God, roaming the Earth,
Cast wanton eyes on the daughters of men,                 
And coupled with them, and begot a race.
Have we not seen, or by relation heard,
In courts and regal chambers how thou lurk'st,
In wood or grove, by mossy fountain-side,
In valley or green meadow, to waylay
Some beauty rare, Calisto, Clymene,
Daphne, or Semele, Antiopa,
Or Amymone, Syrinx, many more
Too long—then lay'st thy scapes on names adored,
Apollo, Neptune, Jupiter, or Pan,                         
Satyr, or Faun, or Silvan?  But these haunts
Delight not all.  Among the sons of men
How many have with a smile made small account
Of beauty and her lures, easily scorned
All her assaults, on worthier things intent!
Remember that Pellean conqueror,
A youth, how all the beauties of the East
He slightly viewed, and slightly overpassed;
How he surnamed of Africa dismissed,
In his prime youth, the fair Iberian maid.                 
For Solomon, he lived at ease, and, full
Of honour, wealth, high fare, aimed not beyond
Higher design than to enjoy his state;
Thence to the bait of women lay exposed.
But he whom we attempt is wiser far
Than Solomon, of more exalted mind,
Made and set wholly on the accomplishment
Of greatest things.  What woman will you find,
Though of this age the wonder and the fame,
On whom his leisure will voutsafe an eye                   
Of fond desire?  Or should she, confident,
As sitting queen adored on Beauty's throne,
Descend with all her winning charms begirt
To enamour, as the zone of Venus once
Wrought that effect on Jove (so fables tell),
How would one look from his majestic brow,
Seated as on the top of Virtue's hill,
Discountenance her despised, and put to rout
All her array, her female pride deject,
Or turn to reverent awe!  For Beauty stands               
In the admiration only of weak minds
Led captive; cease to admire, and all her plumes
Fall flat, and shrink into a trivial toy,
At every sudden slighting quite abashed.
Therefore with manlier objects we must try
His constancy—with such as have more shew
Of worth, of honour, glory, and popular praise
(Rocks whereon greatest men have oftest wrecked);
Or that which only seems to satisfy
Lawful desires of nature, not beyond.                     
And now I know he hungers, where no food
Is to be found, in the wide Wilderness:
The rest commit to me; I shall let pass
No advantage, and his strength as oft assay."
  He ceased, and heard their grant in loud acclaim;
Then forthwith to him takes a chosen band
Of Spirits likest to himself in guile,
To be at hand and at his beck appear,
If cause were to unfold some active scene
Of various persons, each to know his part;                 
Then to the desert takes with these his flight,
Where still, from shade to shade, the Son of God,
After forty days' fasting, had remained,
Now hungering first, and to himself thus said:—
  "Where will this end?  Four times ten days I have passed
Wandering this woody maze, and human food
Nor tasted, nor had appetite.  That fast
To virtue I impute not, or count part
Of what I suffer here.  If nature need not,
Or God support nature without repast,                     
Though needing, what praise is it to endure?
But now I feel I hunger; which declares
Nature hath need of what she asks.  Yet God
Can satisfy that need some other way,
Though hunger still remain.  So it remain
Without this body's wasting, I content me,
And from the sting of famine fear no harm;
Nor mind it, fed with better thoughts, that feed
Me hungering more to do my Father's will."
  It was the hour of night, when thus the Son             
Communed in silent walk, then laid him down
Under the hospitable covert nigh
Of trees thick interwoven.  There he slept,
And dreamed, as appetite is wont to dream,
Of meats and drinks, nature's refreshment sweet.
Him thought he by the brook of Cherith stood,
And saw the ravens with their horny beaks
Food to Elijah bringing even and morn—
Though ravenous, taught to abstain from what they brought;
He saw the Prophet also, how he fled                       
Into the desert, and how there he slept
Under a juniper—then how, awaked,
He found his supper on the coals prepared,
And by the Angel was bid rise and eat,
And eat the second time after repose,
The strength whereof sufficed him forty days:
Sometimes that with Elijah he partook,
Or as a guest with Daniel at his pulse.
Thus wore out night; and now the harald Lark
Left his ground-nest, high towering to descry             
The Morn's approach, and greet her with his song.
As lightly from his grassy couch up rose
Our Saviour, and found all was but a dream;
Fasting he went to sleep, and fasting waked.
Up to a hill anon his steps he reared,
From whose high top to ken the prospect round,
If cottage were in view, sheep-cote, or herd;
But cottage, herd, or sheep-cote, none he saw—
Only in a bottom saw a pleasant grove,
With chaunt of tuneful birds resounding loud.             
Thither he bent his way, determined there
To rest at noon, and entered soon the shade
High-roofed, and walks beneath, and alleys brown,
That opened in the midst a woody scene;
Nature's own work it seemed (Nature taught Art),
And, to a superstitious eye, the haunt
Of wood-gods and wood-nymphs.  He viewed it round;
When suddenly a man before him stood,
Not rustic as before, but seemlier clad,
As one in city or court or palace bred,                   
And with fair speech these words to him addressed:—
  "With granted leave officious I return,
But much more wonder that the Son of God
In this wild solitude so long should bide,
Of all things destitute, and, well I know,
Not without hunger.  Others of some note,
As story tells, have trod this wilderness:
The fugitive Bond-woman, with her son,
Outcast Nebaioth, yet found here relief
By a providing Angel; all the race                         
Of Israel here had famished, had not God
Rained from heaven manna; and that Prophet bold,
Native of Thebez, wandering here, was fed
Twice by a voice inviting him to eat.
Of thee those forty days none hath regard,
Forty and more deserted here indeed."
  To whom thus Jesus:—"What conclud'st thou hence?
They all had need; I, as thou seest, have none."
  "How hast thou hunger then?" Satan replied.
"Tell me, if food were now before thee set,               
Wouldst thou not eat?"  "Thereafter as I like
the giver," answered Jesus.  "Why should that
Cause thy refusal?" said the subtle Fiend.
"Hast thou not right to all created things?
Owe not all creatures, by just right, to thee
Duty and service, nor to stay till bid,
But tender all their power?  Nor mention I
Meats by the law unclean, or offered first
To idols—those young Daniel could refuse;
Nor proffered by an enemy—though who                     
Would scruple that, with want oppressed?  Behold,
Nature ashamed, or, better to express,
Troubled, that thou shouldst hunger, hath purveyed
From all the elements her choicest store,
To treat thee as beseems, and as her Lord
With honour.  Only deign to sit and eat."
  He spake no dream; for, as his words had end,
Our Saviour, lifting up his eyes, beheld,
In ample space under the broadest shade,
A table richly spread in regal mode,                       
With dishes piled and meats of noblest sort
And savour—beasts of chase, or fowl of game,
In pastry built, or from the spit, or boiled,
Grisamber-steamed; all fish, from sea or shore,
Freshet or purling brook, of shell or fin,
And exquisitest name, for which was drained
Pontus, and Lucrine bay, and Afric coast.
Alas! how simple, to these cates compared,
Was that crude Apple that diverted Eve!
And at a stately sideboard, by the wine,                   
That fragrant smell diffused, in order stood
Tall stripling youths rich-clad, of fairer hue
Than Ganymed or Hylas; distant more,
Under the trees now tripped, now solemn stood,
Nymphs of Diana's train, and Naiades
With fruits and flowers from Amalthea's horn,
And ladies of the Hesperides, that seemed
Fairer than feigned of old, or fabled since
Of faery damsels met in forest wide
By knights of Logres, or of Lyones,                       
Lancelot, or Pelleas, or Pellenore.
And all the while harmonious airs were heard
Of chiming strings or charming pipes; and winds
Of gentlest gale Arabian odours fanned
From their soft wings, and Flora's earliest smells.
Such was the splendour; and the Tempter now
His invitation earnestly renewed:—
  "What doubts the Son of God to sit and eat?
These are not fruits forbidden; no interdict
Defends the touching of these viands pure;                 
Their taste no knowledge works, at least of evil,
But life preserves, destroys life's enemy,
Hunger, with sweet restorative delight.
All these are Spirits of air, and woods, and springs,
Thy gentle ministers, who come to pay
Thee homage, and acknowledge thee their Lord.
What doubt'st thou, Son of God?  Sit down and eat."
  To whom thus Jesus temperately replied:—
"Said'st thou not that to all things I had right?
And who withholds my power that right to use?             
Shall I receive by gift what of my own,
When and where likes me best, I can command?
I can at will, doubt not, as soon as thou,
Command a table in this wilderness,
And call swift flights of Angels ministrant,
Arrayed in glory, on my cup to attend:
Why shouldst thou, then, obtrude this diligence
In vain, where no acceptance it can find?
And with my hunger what hast thou to do?
Thy pompous delicacies I contemn,                         
And count thy specious gifts no gifts, but guiles."
  To whom thus answered Satan, male-content:—
"That I have also power to give thou seest;
If of that power I bring thee voluntary
What I might have bestowed on whom I pleased,
And rather opportunely in this place
Chose to impart to thy apparent need,
Why shouldst thou not accept it?  But I see
What I can do or offer is suspect.
Of these things others quickly will dispose,               
Whose pains have earned the far-fet spoil."  With that
Both table and provision vanished quite,
With sound of harpies' wings and talons heard;
Only the importune Tempter still remained,
And with these words his temptation pursued:—
  "By hunger, that each other creature tames,
Thou art not to be harmed, therefore not moved;
Thy temperance, invincible besides,
For no allurement yields to appetite;
And all thy heart is set on high designs,                 
High actions.  But wherewith to be achieved?
Great acts require great means of enterprise;
Thou art unknown, unfriended, low of birth,
A carpenter thy father known, thyself
Bred up in poverty and straits at home,
Lost in a desert here and hunger-bit.
Which way, or from what hope, dost thou aspire
To greatness? whence authority deriv'st?
What followers, what retinue canst thou gain,
Or at thy heels the dizzy multitude,                       
Longer than thou canst feed them on thy cost?
Money brings honour, friends, conquest, and realms.
What raised Antipater the Edomite,
And his son Herod placed on Juda's throne,
Thy throne, but gold, that got him puissant friends?
Therefore, if at great things thou wouldst arrive,
Get riches first, get wealth, and treasure heap—
Not difficult, if thou hearken to me.
Riches are mine, fortune is in my hand;
They whom I favour thrive in wealth amain,                 
While virtue, valour, wisdom, sit in want."
  To whom thus Jesus patiently replied:—
"Yet wealth without these three is impotent
To gain dominion, or to keep it gained—
Witness those ancient empires of the earth,
In highth of all their flowing wealth dissolved;
But men endued with these have oft attained,
In lowest poverty, to highest deeds—
Gideon, and Jephtha, and the shepherd lad
Whose offspring on the throne of Juda sate                 
So many ages, and shall yet regain
That seat, and reign in Israel without end.
Among the Heathen (for throughout the world
To me is not unknown what hath been done
Worthy of memorial) canst thou not remember
Quintius, Fabricius, Curius, Regulus?
For I esteem those names of men so poor,
Who could do mighty things, and could contemn
Riches, though offered from the hand of kings.
And what in me seems wanting but that I                   
May also in this poverty as soon
Accomplish what they did, perhaps and more?
Extol not riches, then, the toil of fools,
The wise man's cumbrance, if not snare; more apt
To slacken virtue and abate her edge
Than prompt her to do aught may merit praise.
What if with like aversion I reject
Riches and realms!  Yet not for that a crown,
Golden in shew, is but a wreath of thorns,
Brings dangers, troubles, cares, and sleepless nights,     
To him who wears the regal diadem,
When on his shoulders each man's burden lies;
For therein stands the office of a king,
His honour, virtue, merit, and chief praise,
That for the public all this weight he bears.
Yet he who reigns within himself, and rules
Passions, desires, and fears, is more a king—
Which every wise and virtuous man attains;
And who attains not, ill aspires to rule
Cities of men, or headstrong multitudes,                   
Subject himself to anarchy within,
Or lawless passions in him, which he serves.
But to guide nations in the way of truth
By saving doctrine, and from error lead
To know, and, knowing, worship God aright,
Is yet more kingly.  This attracts the soul,
Governs the inner man, the nobler part;
That other o'er the body only reigns,
And oft by force—which to a generous mind
So reigning can be no sincere delight.                     
Besides, to give a kingdom hath been thought
Greater and nobler done, and to lay down
Far more magnanimous, than to assume.
Riches are needless, then, both for themselves,
And for thy reason why they should be sought—
To gain a sceptre, oftest better missed."

1. Psalm 114 (When the blest seed of Terah's faithful Son)
2. Paradise Lost : Book 4
3. Paradise Lost : Book 11
4. Paradise Lost : Book 2
5. Paradise Lost : Book 6

Распечатать стихотворение

Количество обращений к стихотворению: 1667

Последние стихотворения

To English version