Уильям Батлер Йейтс (William Butler Yeats)

Byzantium

THE unpurged images of day recede;
The Emperor's drunken soldiery are abed;
Night resonance recedes, night walkers' song
After great cathedral gong;
A starlit or a moonlit dome disdains
All that man is,
All mere complexities,
The fury and the mire of human veins.

Before me floats an image, man or shade,
Shade more than man, more image than a shade;
For Hades' bobbin bound in mummy-cloth
May unwind the winding path;
A mouth that has no moisture and no breath
Breathless mouths may summon;
I hail the superhuman;
I call it death-in-life and life-in-death.

Miracle, bird or golden handiwork,
More miraclc than bird or handiwork,
Planted on the star-lit golden bough,
Can like the cocks of Hades crow,
Or, by the moon embittered, scorn aloud
In glory of changeless metal
Common bird or petal
And all complexities of mire or blood.

At midnight on the Emperor's pavement flit
Flames that no faggot feeds, nor steel has lit,
Nor storm disturbs, flames begotten of flame,
Where blood-begotten spirits come
And all complexities of fury leave,
Dying into a dance,
An agony of trance,
An agony of flame that cannot singe a sleeve.

Astraddle on the dolphin's mire and blood,
Spirit after Spirit! The smithies break the flood.
The golden smithies of the Emperor!
Marbles of the dancing floor
Break bitter furies of complexity,
Those images that yet
Fresh images beget,
That dolphin-torn, that gong-tormented sea. 

Византия

Всё меркнут смутные виденья дня.
Спит Кесаря кирная солдатня.
Гул ночи меркнет... клочья разговора
Вслед за звонами с Собора;
С прищуром смотрит осиянный свод
На мир людской,
На недвижимый непокой,
На гнев и грязь, что в венах водят хоровод.

Передо мной виденье, плоть иль тень
(Тень, а не плоть? Виденье, а не тень?),
Ведь — к мумии крепясь, Аида нить
Может вязь стези развить;
Рту бездыханному дано суметь
Рты бездыханные созвать на вече;
Приветствую сверх-человечье,
Всё, что зову я: мёртвожизнь и живосмерть.

Волшба иль птица, или златоделье
(Волшба, не птица и не златоделье?)
Взрастя подзвёздно на златом суку,
Аида песнь «кирикуку»
Споёт, иль в взже́лченном луною слове
В честь металла яду влепит
В просто птицу, в просто лепет,
И в непокой извечный грязи или крови.

А в полночь — огнь по кесаревым залам!
Без дров горя, искресан не кресалом,
Не бурей взвит! Огнь страсти! Огнь, куда —
Крови духов череда,
Откуда гнева непокой — прочь, прочь
В переплясах омертвенья,
В смертных муках исступленья,
В той страсти муках, что и чуть обжечь невмочь.

Дельфинью грязь и кровь избрав седлом —
За духом дух! Но этот вал — на слом!
Об кесаревы златокузни — трах!
Статуй пляска — это крах
Всех фурий непокоя, детищ горя;
Видений в зареве рожденья
Другого, нового виденья;
Дельфинами и звоном корчимого моря.

Перевод Олега Юрьева


Отхлынул пестрый сор и гомон дня,
Спит пьяная в казармах солдатня,
Вслед за соборным гулким гонгом стих
И шум гуляк ночных;
Горит луна, поднявшись выше стен,
Над всей тщетой
И яростью людской,
Над жаркой слизью человечьих вен.

Плывет передо мною чья-то тень,
Скорей подобье, чем простая тень,
Ведь может и мертвец распутать свой
Свивальник гробовой;
Ведь может и сухой, сгоревший рот
Прошелестеть в ответ,
Пройдя сквозь тьму и свет,—
Так в смерти жизнь и в жизни смерть живет.

И птица, золотое существо,
Скорее волшебство, чем существо,
Обычным птицам и цветам упрек,
Горласта, как плутонов петушок,
И яркой раздраженная луной,
На золотом суку
Кричит кукареку
Всей лихорадке и тщете земной.

В такую пору языки огня,
Родившись без кресала и кремня,
Горящие без хвороста и дров
Под яростью ветров,
Скользят по мрамору дворцовых плит:
Безумный хоровод,
Агония и взлет,
Огонь, что рукава не опалит.

Вскипает волн серебряный расплав;
Они плывут, дельфинов оседлав,
Чеканщики и златомастера —
За тенью тень! — и ныне, как вчера,
Творят мечты и образы плодят;
И над тщетой людской,
Над горечью морской
Удары гонга рвутся и гудят…

Перевод Г. Кружкова


Запятнанный и мутный день избыт,
И стража при дворе, напившись, спит.
Смолкает песня уличного хора,
И тише гонг собора.
Под светом звёзд луной залитый храм
Презрел людское,
Вся ярость, грязь и срам
Прочь изгнаны, растворены в покое.

Я вижу тень, живую плоть иль образ,
Скорей не плоть, а тень, не тень, но образ.
На вьющейся тропе нам пособит
Рукой Гадеса вытканная нить,
Сухие губы – бездыханным ртам.
Скажи сверхчеловеческому «да»:
Ведь смерть всегда
Присутствует в живых, как жизнь есть - там.

То чудо, птица или дело рук.
Птиц больше чудо – и творений рук.
На ветке золотой под светом звёздным
Оно не плод, а петел с криком грозным:
Озлобленный луной,
И выкованный древле из металла,
Презрел он все начала –
Птиц, крови, яри, сложности земной.

На моза’иках царственных палат
Без дров и без кремня огни горят.
Что ветр огню, рожденному огнями?
И дух наш, что в крови зачат был нами,
И сложность та, что в ярости жива,
Исчезнут в танце
На светлом глянце,
В огне, что опалить не может рукава.

Дельфинью мерзость оседлав и кровь,
За духом дух – по головам валов,
Как молоты по царской наковальне!
На моза’иках залы танцевальной
Расплющены неистовость  и сложность,
Дельфины ранят тело глубины,
Там смыслы рождены,
И гонг благовестит их непреложность. 

Перевод Аллы Шараповой