Сильвия Плат (Sylvia Plath)

Свечи

В свечах живет последний романтизм:
Сердечки перевернутые света, воск
С пальцев каплет. Их ореол прозрачен,
Таким молочным светом мерцают тела святых.
Как трогательна их небеспристрастность!

Они обходят важные предметы,
Чтобы заполнить лощины глазниц
Под тростником хозяйкиных ресниц,
Хоть ей за тридцать, и собой нехороша.
Свет дневной построже судит,

Воздавая по заслугам каждому.
Пришельцы из эпохи монгольфьеров и волшебных фонарей,
Они должны б исчезнуть. Когда их зажигают,
Они щекочут ноздри мне.
Их желтизна и дрожь,

Эдвардианских сентиментов фальшь
Напоминают мне мою бабушку из Вены:
Школьницей, букет она вручала Францу Иосифу.
Рыдали бюргеры, потея. На детях - белый цвет.
Мой дед тогда еще хандрил в Тироле,

Мечтая о карьере метр'д'отеля в Америке:
В тиши благоговейной -
Шампанское во льду, салфетки...
Нет слаще этих груш-комочков света.
Небес они касаются, как руки

Монашек непорочных.
Угомонят калеку, женщину, луну.
Глаза младенца моего полуоткрыты.
Лет через двадцать стану старомодной,
Как эти, в сквозняке, эфемериды.

Их слезы застывают жемчугами.
Должна ли я все это объяснять
Mладенцу, в полусне после рожденья?
Дитя, словно шалью, обернутo светом,
Склоняются тени, как гости на крещенье.

Перевод Галины Ицкович

Candles

They are the last romantics, these candles:
Upside-down hearts of light tipping wax fingers,
And the fingers, taken in by their own haloes,
Grown milky, almost clear, like the bodies of saints.
It is touching, the way they'll ignore

A whole family of prominent objects
Simply to plumb the deeps of an eye
In its hollow of shadows, its fringe of reeds,
And the owner past thirty, no beauty at all.
Daylight would be more judicious,

Giving everybody a fair hearing.
They should have gone out with the balloon flights and the stereopticon.
This is no time for the private point of view.
When I light them, my nostrils prickle.
Their pale, tentative yellows

Drag up false, Edwardian sentiments,
And I remember my maternal grandmother from Vienna.
As a schoolgirl she gave roses to Franz Josef.
The burghers sweated and wept. The children wore white.
And my grandfather moped in the Tyrol,

Imagining himself a headwaiter in America,
Floating in a high-church hush
Among ice buckets, frosty napkins.
These little globes of light are sweet as pears.
Kindly with invalids and mawkish women,

They mollify the bald moon.
Nun-souled, they burn heavenward and never marry.
The eyes of the child I nurse are scarcely open.
In twenty years I shall be retrograde
As these drafty ephemerids.

I watch their spilt tears cloud and dull to pearls.
How shall I tell anything at all
To this infant still in a birth-drowse?
Tonight, like a shawl, the mild light enfolds her,
The shadows stoop over the guests at a christening.